|
Вот, пожалуй, и все «культурные радости». Летними вечерами парубки и дивчины степенно прогуливались вдоль главной улицы, а нагулявшись вдоволь, под стоны, и всхлипы, и озорные переборы трехрядки отплясывали кадриль, полечку и яблочко, а то спiвали мелодичные, томно-сладкие, щемяще-нежные малороссийские песни. Нравы были традиционно, устойчиво строгие. Стоило парню однажды пройтись с девушкой под ручку, как на другой же день из уст в уста передавалось: «Женятся!» И ворота мазали дегтем не только девкам, потерявшим свое естество до замужества, но и гулящим солдаткам. Ягодка была совсем не похожа на Глашу. Застенчивая, скромная, безукоризненно блюдущая себя даже по самым строгим меркам Домостроя, она позволила себя поцеловать Никите — и только в щеку! — через год после их знакомства. У церкви, в Христов день. Этот невинный, святой поцелуй стал для Ягодки роковым: вечером, как обычно, пошли они гулять за дальнюю околицу, приотстали как бы невзначай ото всех. Стал ее осмелевший Никита целовать — с каждым разом все жарче, настойчивее. И сомлела девка, задурманилась, потеряла себя в сладком забытьи… А через несколько месяцев пришли в дом Хрущевых братья Ягодки — Дубенки, Савелий и Микола, тот самый богатырь-боец по меткому прозвищу Перебийнос. Не стали разводить турусы на колесах, враз взяли быка за рога:
— Обрюхатил, значится, девку, Микита, — просипел, набычившись, исподлобья, тщедушный горбун Савелий. — Таперича ступай под венец. Добром ступай! — Ласкаво просимо! — пробасил мрачно Микола и повертел перед носом и отца, и сына пудовым кулачищем… — Ну что? — вздохнул Сергей Никанорович, когда Дубенки отправились восвояси. — Сватов треба засылать, чи как? — Каких сватов?! — всполошилась Ксения Ивановна. — Дите он еще. Дите малое, неразумное. Никита молчал, хлюпал носом. «Совсем он не дитина, — подумал Сергей Никанорович. — Вчера околоточный надзиратель заходил. «Твой сын, — говорит, — с огнем играет. Подметные прокламации да запретные брошюрки читает. Неймется голытьбе, ей мало девятьсот пятого года. Горлопаны зовут: «Голодранци, геть до кучи!» Поимей в виду — это прямой путь на каторгу». Вслух заметил: — Тикать ему треба. — А куда? — Та к дядько, на пiвдень. — А Ягодку, якщо, к себе возьмем, — согласилась мать, зная со слов мужа о причине приходов околоточного. И ушел на следующий день Никита из родительского дома. Навсегда.
«О старом человеке говорят: «Пора самая ему о Боге подумать», — размышлял Хрущев, глядя в небесную высь. — Вот и я — всю жизнь в Него не верил. Меня даже и величать верующие стали «Главный гонитель веры Христовой». А что, как Он есть?… Но правда-матка в том, что не всю жизнь не верил. И крещен был чин чином, и Закон Божий учил-зубрил. Когда же веру-то растерял? И что заместо нее приобрел?» Он вновь задремал. И видения дней давних, забытых шальной чередой понеслись чрез его сознание — всегда энергичное, неуемное, переполненное впечатлениями от встреч, событий, обретений и потерь… И был день — 27 марта 1920 года. А по главной улице Екатеринодара шли части Красной Армии. Победил Михаил Тухачевский Антона Деникина, 8-я и 9-я армии Кавказского фронта разгромили Донскую и Кубанскую армии; Добровольческий корпус бежал в Крым. Левофланговым в третьей шеренге головного взвода был молодой коммунист Никита. Отвоевала братва. Скинули беляков в море. Расположились на квартирах в благодатной столице Кубанского казачьего войска, столице Кубанской советской республики, столице Кубано-Черноморской Совдепии. «Черт, ботинки каши просят и обмотки лохмотьями пошли. |
