– Он мне еще нужен. Ты получишь его сегодня вечером.

– И мою часть.

Якоб оторвался от окна.

– Какую часть?

Сольвейг поднялась с диванчика и, нахохлившись, встала перед Якобом.

– Я все еще твоя жена, хотя ты уже суешь пальцы куда попало. Но у меня есть права.

– Права?

– Да. У нас нет брачного договора, значит, мне принадлежит половина всего, что ты заработаешь.

Он рассмеялся:

– Ты совсем дура? Неужели ты думаешь, что я укажу сумму выкупа в налоговой декларации? Что ты собираешься сказать в суде? Я хочу получить пластиковую посуду, сломанный телевизор и восемьдесят тысяч за похищение?

Сольвейг немного подумала, а затем выдала:

– Если ты ничего мне не дашь, я пойду в полицию.

«Да что она курила? Она еще более невменяемая, чем обычно».

Якоб вздохнул:

– Линн была права.

– В чем?

– Откладывать больше не стоит.

Сольвейг выпятила подбородок и уперлась руками в бока. С вызовом она сказала:

– Что? Хочешь подать на развод?

– Именно, – ответил Якоб, выхватил из заднего кармана брюк складной нож и пырнул им ей в глаз.

Милан

Детская комната была пустая. Здесь даже коробки не стояли.

Но все равно это было первое помещение в доме, которое вызвало целый поток воспоминаний.

Взять хотя бы магнолию, которая по-прежнему виднелась в окне. Дерево в соседском саду, на которое смотрел Милан, когда сидел на подоконнике, – весной оно так чудесно цвело, сейчас же ветер трепал его голую крону. Как часто он погружался в свои мысли и мечтал о чужих мирах, дальних странах и объятиях Ивонн, и магнолия всегда была у него перед глазами. Она словно водяной знак отпечаталась на его воспоминаниях.

– Это случилось здесь? – спросил его отец. Он остался стоять в дверях, когда Милан вошел в квадратную комнату со скошенным потолком.

– Что?

– Это ты скажи мне.

Милан покачал головой.

– Папа, что здесь происходит? Какое отношение ты имеешь к этому абсурду, в котором я пребываю уже двадцать четыре часа?

– Четырнадцать лет, – поправил Курт.

– О чем ты?

– Как минимум. Если не дольше. Абсурд, как ты это называешь, начался в тот день, когда умерла твоя мать. Здесь, в этой комнате.

Милан заморгал. Был только полдень, но уже темно, как поздним летним вечером. В цоколе на потолке не хватало лампочки, что, видимо, было на руку его отцу. Слишком яркий, агрессивный свет разрушил бы воспоминания, которые всплывали перед внутренним взором Милана в полумраке.

– Ты был не один, – сказал его отец.

– Здесь была Ивонн, верно, но…

– Пожалуйста, скажи мне, что вы делали.

– Мы были пубертирующими подростками, как сам-то думаешь?

– Вы?..

Он махнул рукой. Даже после стольких лет Милану было стыдно говорить об этом.

– Нет. До этого не дошло. Ты же знаешь.

– Тогда почему она с криками выбежала из дома, раздетая до пояса?

Милан посмотрел на магнолию, которая тогда стояла в полном лиловом цвету.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ».

– Я не уверен. После той ночи, после моего падения, я не все помню.

– Но вы поссорились.

Его отец сделал шаг в комнату.

– Да, насколько я знаю, да. Она меня высмеяла. Я был обижен. Слово за слово. Она хотела уйти и сняла на лестнице толстовку.