— Где пахан?

— Тебе на что?

— Хорош будешь и с нами.

— Что везешь?

— Гони башли, старый козел! — заговорили рэкетиры, окружив Макарыча со всех сторон.

— Кто козел? — рявкнул Макарыч, как когда-то в бараке зоны, и легким, неприметным движением, словно играючи, закинул обозвавшего в сугроб головой на несколько метров, обронив вслед: — Не горячись, падла! Не то брехалку из жопы ломиком выковыривать станешь.

И, обратившись к опешившим, снова спросил:

— Вякайте, пропадлины, кто пахан?

— Я! — сверкнул злым взглядом коренастый широкоплечий мужик.

— Хиляй сюда! Вот эту ксиву видишь? От фартовых! Охранная грамота! Мне! На веки вечные! На все дороги! Коль ты свою шелупень не уберешь с моего пути — пеняй на себя! — повернул обратно к машине, пряча во внутренний карман охранную грамоту.

— Слушай, ты! Кем грамота подписана? — спросил пахан рэкетиров.

— Пан!

Николай заметил, как торопливо ушла с пути вооруженная цепь. Макарыч не спеша оббил снег на подножке, потеснив Николая, сел. И, захлопнув дверцу, сказал:

— Поехали!

Он даже не глянул в окно на рэкетиров. Никак не прокомментировал встречу. Спокойно, словно ничего не произошло, продолжил рассказ, как в минувшем году ездил отдыхать в Сочи.

— Ну, народу там, конечно, поубавилось. В прежние времена там яблоку упасть было негде. Теперь всем места хватает. Правда, скажу тебе, народец — говно! Вся перхоть понаехала. Какие-то сопляки. Все на иномарках, полные машины блядва, все — новые русские! Твою мать! Прыщавые выблядки! Спекулянтское семя! Мать их в жопу комар бодал! Ни единого, с кем по петухам поздороваться можно. Лохмы отрастили до самой жопы, как у баб. Ты представляешь? Даже в ушах серьги. Я ж с похмела не отличил и оконфузился. Хиляет. Глядь, волосы подкручены, зад виляет. Хвать за ягодку и трехаю: «Не желаете со мной прогуляться, мадам?» А он, падла, как сиганул от меня. Как завизжит: «И здесь от вас проходу нет! Я не голубой. Я на свиданье иду! Другого поищи! Я — порядочный человек!» Да как пустился наутек от меня. Без оглядки! С воем. А я гляжу, где руки после него помыть? Он, гад, на весь пляж меня ославил. Средь своих. Зато сам оббегал за десяток верст, чтоб снова на аллее не повстречаться один на один. Ну я ему за срам все же отплатил. Увел от него девку. Сманил. Назло козлу! Она после меня в его сторону не смотрела. И всем бабам растрепалась про меня. Они и поперли косяками. Прямо в номер. Деньги предлагали, чтоб ночь с ними провел. Ну, я заторчал. Раньше про такое и не мечтал.

Сами бабам башляли за веселуху. Тут же все на уши встало! Меня затискали. Я не мог врубиться, что стряслось? Ведь молодые бабы! Оказалось, их мужики и хахали — дерьмо! Ни на что негожи. Только на клизьму!

— Выходит, спросом пользовался?

— Отбою не было! Клянусь! По молодости столько баб не поимел, сколько на том отдыхе! Зато и теперь еще на баб не тянет. По горле брался!

— Конкурентов не было?

— Какой там? Все эти — мразь! В коротких портках бегали. Как дети. Мне даже совестно за них стало. Вот и реабилитировал весь род мужской, сколько сил хватило! — озорно улыбался Макарыч.

Николай, слушая его, удивлялся хладнокровию человека. Он даже не вспомнил о рэкетирах, словно их и не было. И Калягин решился спросить его о загадочной охранной грамоте. Откуда она у него взялась?

— Это ты про ксиву? Нужная вещь! Я с ней не только тут, загранку проеду насквозь! И поверь,

тамошние полицейские мне еще козырять будут!

— Ну, не свисти! Откуда им знать, кто такой Пан? И какое они к нему имеют отношение? Что им до него? Попробуй сунь эту ксиву ихнему лягавому? За задницу возьмет! — не поверил Николай.