|
Тот выслушал. Ни один мускул не дрогнул из сочувствия. И сказал выжившему жестко: «Ты меня разорил! Лишился машины, груза, не защитил напарника и сам вернулся босяком! Почему не ты у кого-то, а у тебя отняли? Как посмел вернуться мне на глаза нищим? Я дал тебе машину, оружие и заработок! Ты все просрал! Выходит, я в тебе ошибся. Зачем пришел? Просить и проситься? Но кто поверит и поможет тебе теперь? Кто согласится работать с тобой в паре? Таких дураков не держу! Тебя пожалеть? А за что? Лишь за то, что штаны носишь, но мужиком не стал. Иначе не просрал бы то, что имел. Вали отсюда! И никогда не попадайся мне на глаза! Отваливай! Ты не стоишь даже того, чтоб я тебя размазал. Эта смерть для мужиков! А ты — гнида!»
«Но, может, Гришка жив? Но если бы так, он не оставил бы меня сдыхать на обочине! А мертвый? Если убили? Зачем он рэкетирам? И если убили его, куда делся? А коли оба живы, почему меня оставили?» — мучили вопросы, на какие не находил ответов. «Вернуться к Макарычу, чтобы услышать о себе вот такое же, как тот выживший водитель? Нет! Лучше век с ним не встречаться», — думает Николай. Ему становится холодно при мысли, что Женька с Гришкой мертвы. «А ведь и я мог откинуться! Чудом выжил. На- смех себе самому. Коли так случилось, уж лучше затаиться и переждать. Конечно, Макарыч начнет искать фуру. Может, и меня надыбает, но сам», — вздыхает Калягин, понимая, что от этой встречи ему ничего хорошего не светит. «Может, он уже навещал Арпик? Узнавал обо мне? Хотя нет! Этот к ней не придет. Но стоило бы ей сообщить, где нахожусь, возможно, сыщет деньги на дорогу для меня? Ведь высылал ей…» — Миколай! Чего пригорюнился, иди, касатик, поешь, родимый! — вырывает Варвара из плена невеселых дум. Николай видел все и понимал женщину, какой недоставало тепла и мужской заботы. «Не балована жизнью! Бита ею как барбоска. Тебя бы беречь, любить. Ты вон какая душевная, теплая. Мне б на тебя порадоваться, как на подарок судьбы. Что хоть в этом возрасте шанс дает. Но почему молчит душа и не приемлет бабу? Иль отгорело все в сердце?» — злился человек сам на себя. — Миколай! Сходи в баньку! Попарься! — предлагает Варвара улыбчиво. А мужик свое: «Не то тепло нужно. Не банное и не твое…» Шли дни. Николай привык к чужой семье. Пригляделся. И уж давно помогал в доме не за кусок хлеба. А от души. Он понимал, видел и делал все без просьб. Ему теперь было жаль женщин, к каким присмотрелся и привык. Он просыпался каждое утро под горластую песню петуха, мычанье коров и свинячий визг, под тихое постукивание подойников. Он знал, Варвара уже поставила на стол кружки с парным молоком. Ему, как мужику, самую большую, литровую. Рядом свежий хлеб. Теплый, как руки Варвары… Николай помнил, как она вошла в баню, когда он мылся, и предложила запросто: — Давай попарю тебя! Николай от неожиданности онемел. Прикрыл мочалкой срамное. А она, намыленная, соскользнула. Он в испуге нагнулся торопливо и упал, прямо в ноги к бабе. Та рассмеялась озорно, звонко. И помогла встать. — Чего трепыхаешься? Ложись! Выпарю всю хворь и усталь. Жить сызнова захочешь! — ворочала с боку на бок, хлестала мужика березовым веником. А напарив, ушла довольная, что сумела вышибить из человека простуду. — Миколай, испей кваску! Клюквенный. Пользительный… Калягин не любил клюкву. Но не хотел обидеть бабу. Пил квас, похваливая. А ночью, когда Варвара ложилась спать, он видел всю ее из-за занавески. Баба как-то однажды сказала, что человек не должен стыдиться своего тела. Ведь его Бог дал каждому. Стыдиться стоит похоти, пересудов и грязи. Это — грех. И никогда не обращала внимания на Николая, переодеваясь. |
