— А кем ты работал до кладбища?

— Архитектором. Но здание подвело, какое построили по моему проекту. За неделю до ввода в эксплуатацию развалилось. Не я был виноват. Строители. Цемент подворовывали. Бракованные блоки и панели положили. Всем за это пришлось ответить. И мне! Выгнали по статье. Навсегда. С деквалификацией. Без права работы по специальности. На том все кончилось. А после дома и семья развалилась. Не состоялся из меня архитектор. Ну и хрен с ним. Главное в этой жизни человеком остаться самому. И помнить, разбитое, сколько ни клей, все равно развалится… Это жизнью доказано.

— А я и теперь себя виноватым считаю, что семью не сохранил. Сам дурак! Бабы, они слабые. Куда ветер, туда их клонит. Вот и моя. В столовой поваром работала. Стала выпивать. А детей трое. Я поколачивать ее начал. Слова не доходили. А потом и вовсе выпер из квартиры. Она к подруге ушла. Я сам детей растил. Все трое — дочки. Выучил. Дал образование. Замуж выдал. Все нормально живут. Но… За мать обижаются. Не могут простить ее смерти. Она, как говорили, на себя руки наложила от стыда. А еще потому, что не примирился, не простил ее. Не разрешил вернуться к детям. Она и сломалась. Перегнул я палку. Но уже не выправить. Баба — созданье хрупкое. Не ко всякой с кнутом и кулаком подходить стоит. Терпенье нужно. Вот его не хватает нам, — говорил Валентин, бывший конструктор военного завода.

— А на кладбище как пришел? — поинтересовался Николай.

— Ногами! Пенсии не хватало. Стал искать и нашел. Мне не должность, заработок был нужен. Ведь внуков имею. Пятерых. Всем помогаю. Бабам тяжело самим всюду успевать. Их поддерживать надо.

— Перестань трепаться! Поддержал бы их, будь моя воля! — побагровел художник Федор. Он, о том знала вся бригада, даже заказы на портреты покойниц-женщин зачастую отказывался выполнять, высекая на плитах лишь имена и даты. Но судьба словно посмеялась над человеком. И жил он в однокомнатной квартире с дочерью — старой девой, какой перевалило на четвертый десяток.

Федор был угрюмым, необщительным человеком. Таким слыл с молодости. И жена, не выдержав желчного, язвительного характера мужа, нашла себе другого. Мягкого и покладистого, нежного и щедрого. Дочке тогда было семнадцать лет. Она унаследовала от отца не только внешность, а и характер. Потому мать и не подумала взять ее к себе. Федору она оставила короткую записку. Ее он не показал даже дочери. Но женщин возненавидел люто. Даже годы не притупили злобу в нем. А потому и родной дочери никогда не дарил подарков, не говорил добрых слов.

Услышав о Николае, сказал обычное:

— Снова — мешок с говном виновен. Во всех бедах! Только сучье отродье повинно. Я б их всех в одной могиле закопал. И плиту на нее положил бы тяжеленную. Чтоб ни одна падаль вылезти не смогла. А и тебе, Николай, печалиться не о чем. Наоборот! Радуйся, что от хомута избавился. Удержаться в жизни — все поможем…

Николая и впрямь опекали на каждом шагу. От горластых заказчиков, от городских зевак, приходивших на кладбище, как на прогулку. Случилось однажды ему вместе с Федором устанавливать на могиле памятник. Хорошо, что успели его на цемент поставить, как вдруг услышали за плечами:

—, Сколько такая бандура стоит? — увидели на аллее женщину лет тридцати пяти.

— У тебя штанов не хватит на такую! — окрысился Федор.

— Доплачу натурой! — рассмеялась баба и подошла совсем близко.

— Чего глазеешь? Иди! Не мешай, шалава! — цыкнул Федор.

— У тебя, дяденька, вместо хрена гнилой сучок, потому на женщин цепным псом рычишь.

— Пошла отсюда, говорю! — нахмурился художник.