— «Чёрный лекарь», — прошептал он. — Жаль, я так люблю сладкое.

Он зябко поёжился, ему было одновременно жутко и интересно, как бывает в детстве, когда малыши в тёмном подвале рассказывают друг другу страшные истории. Тёмные контуры деревьев по берегам казались толпой великанов, напряжённо всматривающихся в молочную наволочь, в которой прятался Эльф. Казалось, они протягивают над водой свои огромные корявые руки, будто хотят нащупать спрятавшегося. «Не увидите и не найдёте меня за туманом. Я невидимый», — полушутя — полусерьёзно подумал Эльф. Вскрикнула где-то сквозь сон птаха и снова сгустилась чуткая лесная тишина. Он сидел боясь пошевелиться и едва дыша, чтобы не выдать себя неосторожным движением. Речные струи омывали его, гладили, словно прохладные русалочьи ладони, покачивали и убаюкивали. Вскоре глаза Эльфа медленно закрылись и он незаметно уснул.

Сатир, тем временем, тихо прошёл мимо шалаша, сказал «тс-с-с» проснувшейся Ленки и направился в лес. Несмотря на темноту, он быстро нашёл старый пень, поросший мягким, как кошачья шерсть, мхом, из глубины которого светились добрые глаза матери. Он улёгся рядом с ней, прижался щекой. Не торопясь и ничего не забывая, принялся рассказывать о том, что произошло с ним за последнее время. Мать слушала, тихо и убаюкивающе поскрипывала, гладила сына по голове, щурилась от радости. Зная, что не должен этого делать, Сатир рассказал, должно произойти через несколько месяцев. Услышав о скором отъезде в неведомые края, мать притихла, корешки её замерли, глаза потускнели.

— Если ты уйдёшь так далеко, я не смогу защитить тебя защитить, — разом опечалившись сказала она.

— Я знаю, — негромко откликнулся сын.

Плыли по воздуху редкие огоньки светлячков, на травы ложилась зябкая предутренняя роса, обещая хороший день.

Утром друзья сделали «тарзанку» и до вечера прыгали в реку под несмолкаемый лай Ленки, которой эта забава отчего-то не понравилась. Она прыгала вокруг них, шутя пыталась ухватить за голые ноги. Эльф с Тимофеем брызгали в неё водой и хохотали. Потом Сатир затащил её в реку. Через минуту она недовольно выбралась на берег, отошла на безопасное расстояние и продолжила лаять.

Ленке нравилась вода, но она предпочитала любоваться ею не приближаясь. Она часто и подолгу сидела на берегу, смотрела на реку: как она играет зеленоватыми струями, крутит крохотные водовороты, покрывается кучерявой рябью от налетающего ветерка. Ночью перед сном собака внимательно разглядывала отражения звёзд в воде. А они мерцали и переливались неверные и далёкие, словно светили из тёмных глубин со дна реки. Пропадали, появлялись снова, вздрагивали, как от испуга или внезапного смеха. Ленка качала головой, перебирала лапами и поскуливала, верно очень ей хотелось узнать, что это за чудо таится в бездне ночных вод. Налюбовавшись, она шла в шалаш и укладывалась там у входа на ногах Тимофея. Тимофей просыпался, спросонья бормотал:

— Нагулялась, пропащая? И ходит, и ходит где-то… Не спится ей. Ложись, давай, не ёрзай.

Белка взяла с собой гитару и вечерами часто напевала что-нибудь, светло и грустно глядя на огонь.

Пальцы её осторожно и ласково перебирали разогревшиеся струны. По щекам, ласкаясь, скользили тени, в глазах отражались искры, словно золотые рыбки в полыньях плескались.

— У тебя такое лицо… Не знаю… Будто ты старые письма сжигаешь, — сказал ей как-то Эльф, вороша веточкой яркие угли на краю костра.

Серафима, улыбнулась, словно очнувшись от дрёмы, кивнула головой.

— Да, что-то сентиментальное настроение нашло. Вспоминаю прошлое. Как-никак, скоро новая жизнь начинается. Надо подумать, подвести итоги.

С началом осени друзья стали собираться в город. Они сложили в рюкзаки своё скудное добро, оглядели насупившееся небо, посеревшую реку, дубы над ней, желтые листья, уносимые течением, жухлую осоку по берегам, шалаш, полтора месяца служивший им домом.