— …Хотя, вообще-то, — продолжил свою мысль Эльф, — полной свободы нет ни у кого и ни у чего. Всё материальное — изначально не свободно, поскольку свойства материи ограничены. Да и пустота — тоже не свободна, потому что не может ни на что воздействовать, как это могут материальные тела. А раз нет полной свободы, то… — он задумался, — то тоска какая-то получается…

— Умный какой! — с ехидцей восхитилась Белка. — Борух Спиноза, не меньше.

— А я думаю, что человек свободен только тогда, когда он действует по любви, — неторопливо произнёс Йон. — Не тогда, когда хочет что-то получить или избавиться от страданий, а просто по любви.

— Тогда это тоже никакая не свобода. Это зависимость, — вставил Эльф.

— Я согласен быть в такой зависимости.

Все задумались, пелена дыма над диваном сгустилась.

— Наш чёрный брат прав, — сказала Белка, словно бы разговаривая сама с собой. — Прав, как… Не знаю… Как первый снег прав… Как звездопад… Как солнце…

— Как смерть… — закончил Сатир.

Всё погрузилось в покой и тишину. Струйки дыма скользили и переливались в воздухе, словно стебли трав под ветром. Их мягкие, невесомые движения навевали спокойные мысли и приятные воспоминания. Сатир и Белка, вернулись в те вечера, что они проводили у потаённого озера, глядя, как восходит над лесом прозрачный молодой месяц и тёплая летняя темнота окутывает всё вокруг. Когда казалось, что отныне всё будет хорошо, что счастье пришло навсегда и времени больше не будет.

Потом они взяли «Архипелаг Гулаг» Солженицына и стали делать из его страниц самолётики. Через час вся комната была завалена маленькими бумажными аэропланчиками. «Аэропланчики, — ласково оглядывал их Сатир, — и на каждом антисоветская пропаганда». К носу одного из них Йон прилепил маленький шарик пластилина. Самолётик, стремительно взмыв вверх, тупо ткнулся в стену под самым потолком и застыл, приклеившись. Вид едва держащейся за стену, словно бы отрицающей закон всемирного тяготения бумажной конструкции, настолько всем понравился, что Тимофей быстренько снабдил всех пластилином из своих запасов и вскоре потолок и стены комнаты были сплошь утыканы самолётиками. Утомившись от трудов, друзья снова выпили кофе и немного покурили. Аэропланчики стали отваливаться. Один за другим, они сначала медленно, как в рапидной съёмке, опускали к земле хвосты, застывали на секунду, словно раздумывая «падать — не падать», и, будто решившись, «эх, была — не была», отрывались от стены и носом вниз шлёпались на пол. Это отчего-то до того смешило покуривших, что весь следующий час квартира стонала от смеха.

— «О, о, о, ещё один упавший вниз», — напела Белка. — Слушайте, Гребень, похоже, тоже баловался травой и самолётиками.

— Они, как дятлы замороженные… Шлёп-шлёп… Шлёп-шлёп… Падают и падают… — задыхаясь выдавил из себя Эльф. — Нет, это невыносимо… Скажите им, чтоб прекратили…

— Замороженные дятлы Солженицына… — сказал Сатир.

— Я не могу больше смеяться, у меня уже селезёнка болит.

— Смотрите, это же шикарное название для натовской эскадрильи: «Дятлы Солженицына»! — воскликнула Серафима. — «Solzhenitsyn woodpeckers» forever!

— Ага, входящей в состав «Ракового корпуса».

— «Cancer corps»…

Раздался новый взрыв смеха, а когда все немного успокоились, Белка вдруг заявила:

— Знаете, а мне жаль Солженицына.