— Что так?

— Он похож на человека, который хотел подстричь своему ребёнку ногти, и случайно расчленил его.

— Зиновьев, кажется, писал: «Мы целились в Советский Союз, а попали в Россию», — сообщил Эльф.

— Все они так… Лучше бы в себя попали, что ли… Снайпера… Чего уж проще, в себя-то попасть. Ближе своего виска нет цели.

Йон поднялся с дивана.

— Мне пора.

И уже стоя в коридоре, он сказал Белке:

— Не знаю, когда я теперь вас увижу. Дел много. Думаю, к октябрю мы сможем переправить вас в Дого. А пока, ждите.

— Хорошо, — пожала плечами Белка, — будем ждать.

И закрыла дверь.

Начались размеренные однообразные будни. Белка играла в переходах на гитаре, зарабатывала деньги. Эльф учил Тимофея всему, что знал. Сатир по очереди присоединялся к каждому из них и безнадёжно томился. Он терпеливо молчал, никогда никому не жаловался, но как-то ранним утром в начале июля, вконец измаявшись от длительного безделья, он не выдержал, растолкал спящих Серафиму и Эльфа и зашептал:

— Люди, лето в разгаре. Июль, а мы здесь… Пошли отсюда! Вернёмся когда надо будет. Ведь не для того же мы живы, чтобы вот так жить, а? Пошли!

Осторожно, чтобы не будить до срока Тимофея, они собрали еду и скудную одежду.

— Тима! — тихо потревожили мальчика. — Пошли.

— Куда? — с трудом открывая глаза спросил Тимофей.

— Ну, пока просто пойдём, а там видно будет.

— Боже мой, угораздило же связаться с идиотами, — по-взрослому ворчал Тимофей. — Ленка, уходим. Придурков опять куда-то несёт.

— Тимофей, не старайтесь выглядеть старше времени. Всему свой срок, — заметил Эльф.

Они вышли пешком за город и, не торопясь пройдя километров пятьдесят, остановились в лесу на берегу небольшой чистой реки. Построили шалаш и стали жить. Дни потянулись красивые и неторопливые, как процессия экзотических улиток. Они ловили рыбу, жарили её на костре, загорали, иногда выбирались в соседнюю деревню за хлебом, спиртным и прошлогодней картошкой, часами валялись в реке на поваленных стволах деревьев. Рядом тихо плескалась вода, будто смеялась над чем-то или, словно ребёнок, говорила сама с собой. Сначала партизаны соблюдали режим дня: ночью спали, днём купались, ели и разговаривали. Потом всё перепуталось и рассыпалось. Каждый стал жить в своём ритме: спал когда хотел, ел когда начинало сосать в желудке, разговаривал с тем, кто не спал. И только купались постоянно. Иногда они даже засыпали, обняв руками толстые суки поваленных деревьев, лежащих в воде. Часто случалось, что Эльф, Сатир и Белка, увлёкшись беседой и передавая друг другу бутылку с вином, засыпали посреди реки на полуслове. Расслабленные руки выпускали сосуд и он, полупустой, не торопясь, как странное послание, уплывал вниз по течению. Потом они спохватывались, но было уже поздно. Нищие окрестные рыболовы ловили эти бутылки в сети и с благодарностью допивали, но революционеры не знали об этом.

Эльф как-то процитировал:

— Один буддийский мудрец сказал, что высшим счастьем является возможность есть когда хочешь, пить, когда хочешь и спать, когда хочешь.

— И ты правда думаешь, что это счастье? — удивилась Белка.

— Нет, конечно. Это всего лишь свобода и не более того. Даже, скорее, не сама свобода, а просто движение к ней. Ужас в том, что современная цивилизация преподносит свободу в качестве самодостаточного и конечного продукта. А ведь ещё Ницше говорил: «Быть свободным не от чего, а для чего». Западные обыватели вытребовали себе иллюзию свободы, чтобы сидеть на привязи сытости, теле-развлечений и сексуальной распущенности в пределах собственной кухни.