Они подойдут к тебе в эту пятницу в четыре часа у памятника на Площади Царя-Освободителя и спросят, веришь ли ты в Бога-Таксу? Скажи им, что веришь, и отдай деньги. На них будет построен первый в мире храм Первосвященной Таксы.

Привет болонкам. Танцор.

P.S. Папа, в среду выставь в окно нашей квартиры листок бумаги с номером своего мобильника.

P.P.S. Я люблю тебя. Когда я вернусь, мы будем каждый день курить анашу и танцевать регги».

В записке намеренно упоминалась трава и было полно разного бреда, чтобы де Ниро подумал, что имеет дело с обыкновенными нарками, и не относился к ним серьезно. Плюс к тому издевательский тон записки должен был заставить кавказца действовать опрометчиво и необдуманно.

Записку написали Эльф с Белкой, пока Сатир спал. Он вкратце рассказал им об идее получения денег и завалился спать. Когда проснулся и прочитал, то перевернулся на другой бок со словами: «Что ж вы врали, что никогда не воровали собак… Записки пишете, как талантливая прожженная сволочь» — и снова уснул.

В тот же день сонная Белка вышла в три часа ночи на кухню попить воды. Там она застала Эльфа, глядящего пустыми, как питерские «колодцы»-дворы, глазами в стену перед собой, на которой извивалась, словно от боли, трещина. Он, не замечая появления Серафимы, горько и бессвязно шептал:

— …вот он и наступил, хрустальный мир. Жизнь все красивей день ото дня, как разлагающаяся бабочка… Тоже мне, страдания провинциального поэта… Поступки, как наколки лагерной шлюхи… Должна же быть другая жизнь. Хоть где-нибудь…

Белка, фыркая, попила воды, остатки вылила в стареющую герань на подоконнике.

— Вертер, ваши страдания на фоне вселенской чаши мук человеческих — такая поза и самолюбование, что лучше идите спать. Не мучьте себя и лампочку.

Эльф не повернулся. Она сменила тон.

— Просто подумай, на какие унижения приходится подчас идти людям, чтобы хотя бы не умереть с голоду. Так что твои сытые стенания здесь выглядят кое-как… Подумаешь, собаку украли… Хватит индульгировать в мнимых горестях, Аника-воин. Мир везде одинаков. Это наши отношения с ним разные.

И вытолкала его с кухни.

Они снова устроились втроем в одной постели и уже заснули, когда Эльф запел во сне. Это не было обычной человеческой песней, для этого она была слишком сложна. Он перескакивал с ноты на ноту словно бы в случайном порядке, да и ритма особого в песне не было. Были рывки и замирания, словно кто-то мечется, бросается из стороны в сторону, то ли убегая и стараясь сбить преследователей со следа, то ли преследуя какого-то невероятно хитрого и изворотливого зверя. Иногда он замирал на одной ноте, вибрируя тембром от баса до фальцета, выводя тончайший узор глубоким, как ледниковая трещина, голосом. Так поют иногда волки на луну, когда она, как половодьем, затопляет лес своим светом, притягивая к себе все взоры и не давая думать ни о чем другом, кроме её красоты, холодной, как вода в ночных проталинах. Говорят, что в искусстве таится зверь. В этой музыке он точно был, со всей своей бесприютной тоской по вечности и дому. С грубой щетинистой шерстью, оскаленной пастью, ощерив щедрые к чужой крови клыки, завывал, колотясь трепещущим горлом о ледяной поток песни. Ни Белка, ни Сатир никогда не слышали раньше, чтобы Эльф пел. И сейчас они, проснувшись, слушали его, чувствуя, как от головы до кончиков пальцев на ногах сыпется дрожь, словно бегут легионы муравьев на цепких когтистых лапках. Лежали, не смея двинуться и почти не дыша, чувствуя, что готовы провести так всю оставшуюся жизнь.