|
Сердца сбивались с ровного боя, приспосабливаясь к животному ритму пения. Они лежали по разные стороны от Эльфа и понимали, что только что стали свидетелями какого-то непонятного чуда. Перед их открытыми и невидящими глазами проходили странные картины, захотелось спешно одеться и бежать куда-то, глухо стуча тяжелыми ботинками по заваленному гниющими листьями асфальту, чтобы стук отдавался меж стен узких переулков, затаиваться, видя впереди силуэты милицейских машин, задыхающейся тенью скользить мимо них проходными дворами и двигаться все дальше и дальше. Пересечь усталым зверем кольцевую дорогу, зарычать на несущиеся вдалеке машины, нырнуть в перелески, добрести до глухих чащоб, чтобы уснуть в ворохе мокрой листвы, подышав на покрасневшие руки и сжавшись зябким, счастливым комом, зная, что утром проснешься свободным.
На полу, словно оправдывая свою кличку, танцевал под Эльфово пение пес. Он медленно и легко переступал с лапы на лапу, делал шаг вперед, потом назад, качал головой, тихо поскуливал, будто подпевая, неизменно попадая в тональность, блестя глазами в скудном свете, шедшем от окон, и покачивая маленьким хвостом. Сверху заколотили по полу, послышалась пьяная ругань — то ли дрались, то ли просто пьяное буйство. Эльф осекся, в горле его хрустнуло, будто сломали веточку. Голос сошел до слабого жалобного писка, задрожал, затихая, словно не желая умирать и жалуясь. Лицо Эльфа было спокойно, дыхание ровно, будто это не он пел, а что-то на время завладело его горлом и выплеснуло тоску и одиночество. Соседи все колотили и колотили, что-то падало, кто-то орал. Сатира, будто какая-то злая сила смела с дивана. Он схватил неизвестно сколько стоявшую на пианино пустую бутылку из-под вина и со всей силы запустил в потолок. Она разбилась с громким хлопком. На потолке зарделись черные в темноте пятнышки от капель вина, остававшихся на дне. Осколки посыпались дождем, застучав звонким градом по оконному стеклу, не задернутому шторами, по полу, стенам. Наверху испуганно притихли. — Твари, вы прекратите орать? Человекообразные! — взорвался он. — Приду, мозги повышибаю! Уроды! — Сатир… — попыталась успокоить его Серафима, но ей самой было не по себе. Она сидела, согнувшись от неведомо откуда взявшейся боли в груди, и молча наблюдала, как тот мечется по дому, будто обуреваемый демонами. Белка чувствовала, что и эта вспышка ярости, и ее боль связаны с пением Эльфа и чувствами, что оно разбудило, но ничего не могла поделать. Грудь словно наполнили тысячи маленьких пираний, прорывающихся наружу из темноты внутри нее. Сатир рванулся в коридор, видимо, намереваясь выполнить свои угрозы, но Белка, дернувшись, подсекла ему ногу и он свалился на пол, загрохотав по коридору. Застыл на секунду, оглушенный падением, медленно перевернулся на спину. Проснулся Эльф. Долго смотрел на друзей, ничего не понимая и лишь морща лоб. — Чего бесимся? — наконец выдавил он хриплым ото сна голосом. — Не знаю, плохо нам что-то, — сквозь зубы ответила Белка, склонив голову к ногам. Колючие пряди прически поднялись, превратив ее в совершеннейшего дикобраза. — Вон, вон отсюда, — ни к кому не обращаясь, бессвязно бормотал валяющийся в коридоре Сатир, как совсем недавно Эльф. — Вон из раковины… Улитка сдохла… Эльф вдруг поднялся, порывисто вышел в коридор. Белка даже не подумала останавливать его. В ванной загрохотал таз, потом послышались звуки, как будто кого-то рвет. Белка, морщась от боли, встала на ноги, переступила через лежащего ничком Сатира, вошла в ванную. Там, склонившись над стоящим на холодном кафельном полу тазом, на четвереньках корчился Эльф. На дне таза маслянисто переливалась кровь. Яркие чертики блесток бегали по ее поверхности, отражая тусклую лампочку под потолком. Судороги сотрясали тело Эльфа. |
