— Меня давно мучает вопрос, конечно ли зло? Есть ли конец у этого пути и до каких пределов могут дойти существа вроде нас? Мне надоело думать, кто пойдет по нашему следу, кто придет к нашим могилам и чем все кончится. Я давно устал от того, что жизнь пошла не так, как могла бы. Я устал от поворотов, которые ничего не меняют, словно я поворачиваюсь внутри себя, а всё вокруг продолжает идти куда шло. Куда бы я ни бежал, всюду та же безысходность, то же сонное вязкое небытие. Нас нет! И куда бы я ни повернулся, нигде нас нет. Может, мир кончился и мы доживаем последние секунды в абсолютной пустоте? Иногда весь мир вокруг представляется мне водоемом, над поверхностью которого торчат некие фигурки, конструкции и предметы. Иногда странные, иногда красивые, местами потешные. А меж тем под водой нет ничего — вакуум, ничто. Мы, не подозревая ни о чем, резвимся на поверхности, барахтаемся, брызгаемся, а из-под воды на нас внимательно и бессмысленно смотрит вселенское ничто, продвигаясь все ближе и ближе…

Эльф замолк, и наступила тишина, заполненная невыносимой болью и бессонницей трех созданий, так похожих на людей.

Маялись долго, до самого рассвета. Когда окно посветлело, страдания сами собой прекратились. Белка, разогнувшись, улеглась, натянув одеяло до подбородка. Рядом устало свалился Сатир, закрыв лицо рукой.

— Всем спать.

И наступила тишина.

На следующий день на площади Царя-Освободителя было людно и оживленно. Кругом бродили кришнаиты, пели «Харе Кришна», били в маленькие барабаны и бубны, звенели колокольчиками. Здесь у них было место регулярных сборов. Всюду виднелись бритые головы с приветливыми и несколько отрешенными улыбками, апельсиново-оранжевые одеяния и запах благовоний. В четыре часа у памятника появился де Ниро, он стоял не оглядываясь, может быть, и чувствуя себя несколько неуютно в этой пестрой толпе, но не показывал вида. Он был практически единственным мирским человеком среди пёстро раскрашенных сектантов. Остальные миряне проходили мимо, предпочитая не смешиваться с кришнаитами, поэтому он, в своем черном плаще одиноко темнел на общем радостном фоне. Неподалеку расположились несколько человек, тоже кавказцев, похоже шестерки де Ниро, но с полной уверенностью утверждать было трудно. В последнее время Москва превратилась в провинцию Кавказа, поэтому присутствие черноволосых носатых людей в этой, как и в любой точке столицы, было вполне закономерным.

Из окна дома на другой стороне площади за ними пристально наблюдали в сильные армейские бинокли Белка и Истомин. Квартира принадлежала бабушке Истомина — милой добродушной старушке, похожей на одуванчик. На оптику, чтобы не отсвечивала, наклеили специальные антибликовые пленки. Вымогатели вполне допускали, что за окнами домов, выходящих на площадь, могут наблюдать, поэтому следили сквозь проделанные в шторах дыры. Серьезные противники требуют серьезного подхода.

Они пришли сюда два часа назад. Отказались от предложенного бабушкой обеда.

— Все равно я вас накормлю. Сейчас сготовлю борщ и накормлю, — заявила она и отправилась, шаркая валенками, на кухню, откуда вскоре послышался грохот кастрюль и песня «Прощай, радость, жизнь моя», исполнявшаяся тонким старушечьим голосочком.

Едва они вошли в комнату, как Истомин, совершенно смутившись, как показалось Белке, бросился убирать с кровати разбросанные в беспорядки кучи фейерверочных причиндалов — «серебряные фонтаны», «севильские свечи», «змеи», несколько разновидностей «золотого роя» и прочее. Серафима, которая с детства увлекалась пиротехникой, тут же пристала с расспросами, но Истомин, покраснев, спешно покидал все под кровать.

— С каких это пор ты полюбил фейерверки?

— После, после, — бормотал он.