Loading...
Изменить размер шрифта - +

– Еще пятьдесят минут, – произнес он так громко и отчетливо в тишине, что испугался сам.

Комиссар хотел вернуться в постель, однако почувствовал, что сделать этого не в силах. Вот так он и лежал перед операционным столом и ждал. Вокруг него в комнате находились шкафы, кровать, стол, часы. Да, те самые часы, как сгоревшее над миром Солнце, тикающий божок, механизм в виде лица без рта, без глаз, без носа, с двумя морщинами, расходящимися и сходящимися. Без двадцати пяти, без двадцати двух, без двадцати одной, без двадцати… Время шло и шло в неудержимом тиканье часов. Берлах приподнялся и прислонился спиной к операционном у столу; старый больной человек, одинокий и беспомощный. Он успокоился. Сзади него были часы, перед ним – дверь. Он глядел, смирившись со своей судьбой, на этот прямоугольник, через который войдет тот, кто медленно и спокойно убьет его, делая разрез за разрезом блестящими ножами. Время, тиканье часов было теперь в нем, и ему не нужно было теперь оборачиваться; он точно знал, что осталось ждать четыре минуты, три, две… Он стал считать секунды, совпадавшие с ударами его сердца. Еще сто, еще шестьдесят, еще тридцать. Он считал побелевшими, бескровными губами, глядя на живые часы – на дверь. Точно в семь она открылась одним рывком, как темный провал, как распахнутая пасть, в сумеречном свете угадывалась огромная фигура, однако это был не Эменбергер. Комиссар услышал детскую песенку, исполняемую насмешливым хриплым голосом:

Ганс был мальчиком отважным, В лес отправился один…

В дверях стоял Гулливер, могучий и широкий, в разорванном сюртуке, свисавшем с сильного тела.

– Приветствую тебя, комиссар, – сказал великан, прикрыв дверь. – Наконец‑то я отыскал печального рыцаря без страха и упрека, отправившегося на борьбу со злом, сидящего перед операционным столом, очень похожим на тот, на котором лежал я в Штутхофе. – Он поднял комиссара, как ребенка, на руки и положил в постель. – Пропустим по стаканчику, – сказал он, доставая из кармана сюртука бутылку и две стопки. – Водки у меня на этот раз нет, – сказал гигант, наполняя их и садясь на край постели старика. – Этот картофельный шнапс я украл где– то в Эментале в темном и заснеженном крестьянском доме. Это ничего. Мертвеца не упрекнут за то, что он под прикрытием тумана и ночи собирает в виде пропитания дань с живых. – Он поднес стопку к губам старика, и тот отпил.

Берлах сразу почувствовал, что это взбодрило, хотя и подумал, что опять поступил вопреки советам врачей.

– Гулливер, – прошептал он, ощупывая руку пришельца, – как ты узнал, что я нахожусь в этой проклятой мышеловке?

– Комиссар, – засмеялся тот, и его жесткие глаза сверкнули на безбровом, покрытом шрамами лице, – для чего же ты вызвал меня тогда в Салемский госпиталь? Я сразу сообразил, что ты кого‑то подозреваешь. Что у меня появилась бесценная возможность отыскать этого Неле среди живых. Я ни на секунду не поверил, что тебя побуждает расспрашивать о Неле только психологический интерес. Разве я мог тебя одного оставить в беде? Прошли времена, когда рыцари, борясь со злом, отправлялись на битву против дракона одни. Прошли времена, когда достаточно только острого ума, чтобы схватить преступника за руку. Ты, детектив, – глупец и анахронизм! Я не выпускал тебя из поля зрения и вчера ночью явился к бравому доктору Хунгертобелю. Он так испугался, что мне пришлось основательно поработать, прежде чем к нему вернулось сознание. Вот тогда я и разузнал, где ты находишься, и явился сюда, чтобы восстановить статус‑кво.

– Как ты сюда попал? – спросил Берлах тихо, Лицо гиганта исказилось гримасой улыбки.

– В автомобиле Хунгертобеля, – ответил он.

– Он жив? – продолжал комиссар, наконец придя в себя.

Быстрый переход