|
Но добилась. Хандрю, бичую себя выводами о тщете, суете и конечности существования и в то же время кручу педали велотренажера с маской на лице, веду хозяйство. Покончу с делами и обязательно возрадуюсь. Только за компьютер плюхаться в дурном настроении я так и не научилась. Но какие мои годы. Под этакую сурдинку я смыла грим, прибралась у себя и у Вика, пожарила мяса, накромсала овощей в салаты. А мыслями невольно переключилась на своих милиционеров. Долгонько я не додумывалась до элементарщины: Юрьев и Балков воспринимаются Измайловым как сыновья, как духовные последователи. Реалист Сергей допускает, что полковнику нужен уход, что он не монах. Идеалист Борис не желает делить Измайлова со мной. Его и Балков то бесит. Забавно: Сергей показывает своих часто меняющихся девочек мне, а Борис в июне притащил единственную к Вику. Полковник благословил, и теперь Юрьев с нее, одобренной кумиром, пылинки сдувает.
– Не в моем она вкусе, – брякнула я, использовав лупу для изучения пухлогубого русоволосого объекта по оставленной Вику фотографии. Измайлов попросил не взбадривать его бисексуальными намеками. – Это не намеки, это потребность выяснить, из каких соображений ты порекомендовал красавчику Борису сию жабочку. – Он же ее выбрал, – возмутился Вик. И вдруг его разобрало: – Поленька, я не претендую на право первой ночи, пусть Юрьев сам мудохается. – А на право которой ночи ты претендуешь? – Или считать, или любить, детка… Он таков, когда спорится расследование. Однако уже одиннадцать вечера, еда остыла, я дважды проревелась, а ключ в недра замка не проникал. Я плеснула себе «Шардонне» и устроилась с сигаретой на диване в зале. Что ни говори, Измайловская команда была на недосягаемой высоте. Идея Бориса состояла из души и плоти. Душа – жажда справедливости и равновесия в добре и зле. Плоть – убежденность в том, что для щекотливых поручений Валентин Петрович использует определенную банду головорезов, следовательно, возможность нарваться на наших похитителей не исключена. Вик фанатично отстаивал требование превратить ухажера Балкова в ухажера надравшегося. Ему перечили, твердили, что это перебор. Он пустился в подробности, дескать, у садистов беззащитный, подвыпивший, но гонористый парень неизбежно вызовет импульс попинать себя ногами. – Нет, на Руси окосевших не трогают, – талдычили ребята. – И пьянствовать не пьянствовали, и в Руси не разбираетесь, – припечатал их многоопытный Измайлов. Потом хитро показал на меня и оскорбил для пользы дела: – К Полине трезвый не пристанет. Я претендовала на протесты. Но они потупились и проголосовали за опустившегося алкоголика мне в партнеры. Потом они курили и ждали, не наябедничает ли Валентин Петрович на давешнюю шантажистку. Собирали людей в штатском, тягомотно их инструктировали. Расставляли, куда надо. Да, еще с начальством контактировали, докладывали о смысле и целесообразности акции. Пока сержанты брали для вида сопротивляющегося Балкова со круто сопротивляющиеся товарищи, остальные выковыривали из машины еще двоих знакомых Борису подонков… Мысль моя сделала очередной виток… Я росла очень вредным ребенком. Не выносила, когда меня отрывали от книги и гнали за молоком. Мое высочество, видите ли, заранее нужно было предупреждать о поручениях. Я одевалась и полчаса стояла на лестничной площадке. Затем возвращалась и объявляла, что молока нет. Хлеба нет. Ничего на прилавках нет. И не будет, пока мой норов не учтут при составлении дневных планов. Недавно раскрыла свой мерзопакостный секрет родителям. – Я тебя выдеру, – вскинулся папа. – Не нападай на девочку, – вздохнула мама. – И без тебя отливаются кошке мышкины слезы, с полковником живет. – Что полковник? Молитесь на него, безалаберные. Хоть к дисциплине приучит. |
