— Как же это, Шон? — спросил я вслух. — Как же это вышло?

Тут я понял, что делаю, и огляделся вокруг. На кладбище я находился совершенно один. Единственный из живых. Я вспомнил, как Райли сказала о Шоне, что он не нуждался ни в ком, чтобы освободиться от этого, и еще о том, что я сам не придавал значения подобным вещам, если они не позволяли написать хорошую статью. Как произошло, что мы с ним настолько отдалились? Брат и я. Мой близнец. Я не знал ответа. Вопрос лишь заставил меня снова ощутить горечь утраты. Заставил почувствовать себя так, словно в земле лежит не тот, кто должен был туда лечь.

Я вспомнил, что говорил Векслер в тот вечер, когда они пришли и объявили мне о смерти брата. Он говорил о дерьме, плывущем по трубам, и о том, что, в конце концов, его сделалось слишком много для Шона. Но я все еще не верил в это.

Мне следовало во что-то верить. Я подумал о Райли и о снимках Терезы Лофтон. И о моей сестре, проваливающейся под лед. Я верил, что негодяй, убивший девушку, заразил моего брата самой безнадежной формой отчаяния. Я верил, что Шон попал в ловушку из-за своего отчаяния и еще — из-за голубых глаз девушки, разрубленной надвое. И раз у него не нашлось брата, к которому он мог бы обратиться, он обратился к сестре. Шон вернулся к поглотившему ее озеру. И затем ушел к ней уже насовсем.

Я уехал с кладбища, ни разу не обернувшись.

Карусель начала новый цикл. Шарманка завела трудноузнаваемую мелодию, а деревянные лошадки принялись двигаться в привычном танце, вращаясь против часовой стрелки. Сам Гладден никогда не пытался прокатиться на карусели — хотя, как он видел, многие из родителей делали это вместе со своими детьми. Он полагал это слишком опасным.

Тут он заметил девочку лет пяти, в отчаянии ухватившуюся за черного жеребца. Она сидела, нагнувшись и обхватив тонкими ручонками раскрашенную яркими полосами стойку, проходившую сквозь шею ее лошади. С одной стороны короткие розовые шорты съехали набок, открыв внутреннюю часть бедра. Кожа выглядела темной, коричнево-кофейного цвета. Гладден полез в сумку и вынул оттуда камеру. Он несколько укоротил выдержку, чтобы уменьшить эффект движения, и навел камеру на карусель. Сфокусировав изображение, он стал ждать, когда девочка появится перед ним на новом круге.

Съемка продолжалась всего два круга карусели, но он знал, что кадр получился и можно спрятать камеру. Гладден посмотрел вокруг, удостоверяясь, что все чисто, и заметил мужчину, облокотившегося на перила, примерно в двадцати футах справа. Этого мужчины здесь раньше не было. Что тревожило более всего — парень оказался в спортивной куртке и галстуке. Или извращенец, или полицейский. Гладден решил, что ему лучше уйти.

Несколько секунд он не замечал ничего подозрительного. Человека -в спортивной куртке и галстуке поблизости не было. Как вдруг Гладден снова заметил преследователя — куртка уже висела на руке, а глаза оказались спрятанными за темными очками. Мужчина двигался вдоль галереи, медленно направляясь прямо к нему.

— Черт!

Гладден громко выругался.

Женщина, сидевшая неподалеку на скамейке вместе с мальчиком, неприязненно посмотрела на него, услышав нецензурное восклицание.

— Извините, — пробормотал Гладден.

Он повернулся и осмотрел другую половину пирса. Думать следовало быстро. Как он понимал, полицейские обычно работали в паре. Где второй? Уже через тридцать секунд он вычислил в толпе напарника. Ею оказалась женщина, и она находилась в тридцати ярдах от мужчины в галстуке. Ее одежда — не столь официальная в сравнении с первым копом: длинные брюки и куртка-поло. Она держалась в тени, что вполне понятно — в руке находилась рация. Гладден отчетливо видел, как женщина пыталась спрятать переговорное устройство.