— А как насчет отпуска за свой счет? Вчера ты еще говорил, что, если понадобится дополнительное время на отдых, ты что-либо придумаешь.

— Подразумевалось время на восстановление душевного равновесия, а не для безумного рейда через страну. В любом случае тебе известны правила относительно отпуска за свой счет. Я не могу долго сохранять место за тобой. Уйдешь и, возможно, вернешься на другую должность.

Мне хотелось порвать с ним прямо сейчас, но я не был достаточно храбрым для этого. Кроме того, я сам нуждался в газете. Необходимо иметь определенный статус, как пароль доступа к полицейским, к исследователям, ко всем, кто может что-то знать. Без удостоверения с надписью «Пресса» я оказался бы лишь братом самоубийцы, которого запросто выставят отовсюду.

— Мне необходимы более существенные данные, чтобы это санкционировать, — проговорил Гленн. — Мы не посылаем дорогостоящих экспедиций на рыбалку. Нам нужны факты. Узнаешь больше, возможно, я смогу что-нибудь придумать для поездки в Чикаго. Однако этот фонд и ФБР... с ними определенно можно общаться по телефону. Если нет, тогда я пошлю к ним кого-нибудь из Вашингтонского бюро новостей.

— Все же это мой брат и это, черт побери, моя статья. Я не отдам ее никому.

Он успокаивающе поднял вверх обе руки. Понимал, что такое предложение переходит за всякие рамки.

— Значит, так: ты работаешь на телефоне и возвращаешься ко мне, найдя что-то более весомое.

— Ты сам понимаешь, о чем говоришь? Хочешь, чтобы я вернулся с доказательствами? А мне нужно попасть туда, чтобы найти доказательства.

Я знал точно: начать следует с наиболее основательных фактов. Затем я использую эти факты, чтобы опровергнуть вывод о самоубийстве брата. В итоге — получу согласие Гленна. А если заставлю полицию вновь открыть дело о гибели Шона, то смогу отправиться в Чикаго.

Конечно, он темнил, говоря, что тему визита в округ Колумбия мы еще обсудим. Теперь я знал точно: если попаду в Чикаго, то попаду и в Вашингтон.

По мере работы над текстом во мне нарастало странное чувство. Казалось, что образ брата становится все ближе. Теперь его стерильное фото, лишенное всех нюансов живого человека, занимало мысли и чувства все больше и больше.

Потому что я уже начал верить. Верить в невозможное. Я позволил ему уйти, а теперь ослаб в коленях, подспудно ощущая свою вину. В том автомобиле лежал не только мой брат, мой близнец. Там остался и я.

Конечно, главной ошибкой было их изначальное убеждение в том, что это самоубийство. Они знали Шона и знали о том, что его угнетало нераскрытое дело Лофтон. Ведь каждый коп подозревает подобные чувства у своих товарищей. Они видели достаточно всякого и удивлялись только одному: тому, что еще живы.

Однако, двигаясь от одного факта к другому и не веря в самоубийство, я открывал то, что осталось скрытым.

Изучая составленный мной список, я видел на страницах блокнота следующее:

Пена: его руки?

После события: как долго?

Векслер/Скалари: автомобиль?

Обогреватель?

Блокировка замка?

Райли: перчатки?

Тут я сообразил, что могу запросто созвониться с Райли. Набрав ее номер, я ждал гудков шесть, пока она сняла трубку.

— Райли? Это Джек. Как ты? Я выбрал неудачное время?

— А есть удачное?

Мне показалось, она выпила.

— Хочешь, я выберусь к тебе? Правда, я могу приехать.

— Нет, не надо, Джек. Я в порядке. Ты же знаешь, просто такой грустный день. Понимаешь, я еще думаю о нем...

— Да. И я тоже о нем думаю.

— Как же так, тебя не было рядом так долго до того, как он ушел. Извини, я не могу просто оставить все это.