— Как же так, тебя не было рядом так долго до того, как он ушел. Извини, я не могу просто оставить все это...

Я помолчал.

— Не знаю, Райлз. Мы словно боролись с ним, за что, не знаю. Я что-то сказал такое, что не следовало. Кажется, и он тоже... Возможно, был период взаимного охлаждения... Он сделал то, что сделал, раньше, чем я сумел с ним сблизиться.

Тут я понял, что давно не называл ее Райлз. Подумал, что она не заметила.

— О чем вы спорили? Не о девушке ли, которую разрезали надвое?

— Почему ты спрашиваешь? Он тебе что-то рассказывал?

— Нет. Просто догадалась. То дело вертело им как хотело. Почему бы этому не случиться с тобой? Вот все, что я подумала.

— Райли, да у тебя... Видишь ли, лучше на этом не зацикливаться. Старайся думать о хорошем.

Почти закончив разговор, я решил рассказать обо всем, чего добиваюсь. Хотелось по мере сил облегчить ее страдания. Но кажется, время для этого еще не пришло.

— Это так трудно.

— Знаю, Райли. Извини. Я не знал, что еще тебе сказать. Какое-то время нас разделяло долгое напряженное молчание.

Больше я вообще не слышал ни звука. Ни музыки. Ни телевизора. Вдруг я задумался: что же она делает, находясь в доме одна?

— Сегодня мне звонила мама. Это ты ей сказала?

— Да. Я подумала, что ей следует знать.

Я не ответил.

— Чего ты добиваешься, Джек? — наконец спросила она.

— Понимаешь, есть вопросы. Что-то вроде небольшого белого пятна, но оно существует. Скажи, полиция вернула или показала тебе перчатки Шона?

— Его перчатки?

— Те, что он надел в тот день.

— Нет. Я их не получала. И никто о них не спрашивал.

— Ладно. А что это были за перчатки?

— Кожаные. Почему ты...

— Просто такая игра. Расскажу потом, если найду, о чем рассказывать. А какого цвета они были? Черные?

— Да, черная кожа. Кажется, отделаны мехом.

Описание соответствовало перчаткам, что я видел на фотографиях с места преступления. На самом деле это не подтверждало ни одну версию, ни другую. Просто еще один пункт для проверки, еще одна утка в ряду остальных, составляющих мишень.

Мы поговорили еще немного, и я спросил, не хочет ли она пообедать вместе ближе к вечеру, поскольку собираюсь заехать в Боулдер. Она отказалась. Потом мы оба положили трубки. Я беспокоился за ее состояние, но надеялся, что наш разговор — как простой человеческий контакт — немного поднимет ей настроение. Я собирался заехать к ней в любом случае, после того как завершу другие дела.

На Медвежьем озере я сразу же встретил Пену, стоявшего около будки и о чем-то разговаривавшего с группой лыжников, маршрут которых проходил мимо. Дожидаясь смотрителя, прошелся до озера. Там я заметил пару мест, где снег оказался протертым до самого льда. Ради эксперимента я выбрался на поверхность замерзшего озера, заглянув в один из темно-голубых проемов и представляя себе глубину лежавшей внизу воды. Где-то внутри почувствовал холодок. Двадцать лет назад под такой же лед ушла моя сестра. Она погибла здесь же, на этом озере. А теперь в пятидесяти ярдах от того места в своей машине умирает мой брат. Глядя вниз, сквозь холодный лед, я вспомнил услышанное когда-то о рыбе, которая может вмерзнуть в лед зимой, чтобы весной снова оттаять и выпрыгнуть из морозного плена. Теперь я надеялся, что это правда. Как жаль, что люди не способны на такой трюк.

— Снова вы.

Я обернулся, увидев стоявшего передо мной Пену.

— Да. Извините, что надоедаю. Появилось еще несколько вопросов.

— Да чего уж там. Хотел бы я знать заранее.