Оставалось лишь кивнуть, и я встал на ноги. Изумление все еще не проходило. И я не мог посмотреть ей в глаза. Направляясь к двери, и вовсе почувствовал, как сердце в груди остановилось.

— Эй, каков будет твой положительный ответ?

Промямлив что-то вроде благодарности, я услышал позади тихий смех.

Примерно с полчаса мы не разговаривали, лишь моя спутница ругалась на дорожную сутолоку и красные светофоры. Сидя на месте переднего пассажира, я напряженно думал. Следовало связаться с Грегом Тленном, и по возможности скорее. А им стоило поискать для меня адвоката. Хорошего адвоката.

Очевидно, наиболее быстрый путь к свободе — раскрыть мой источник. Тот самый, что я обещал не раскрывать никогда. Я подумал: что будет, если назвать имя Уоррена? Скорее всего он подтвердит, что я не вламывался в помещение фонда. Заманчивая возможность, но ее пришлось сразу же отвергнуть. Я дал Уоррену слово и буду честен.

Когда мы миновали наконец южные районы Джорджтауна, напряжение потока чуть ослабло и показалось, что вместе с этим расслабилась и моя провожатая. По крайней мере она вспомнила, что в машине есть я. Вытащив из пепельницы белую карточку, она включила свет и прижала листок вверху рулевого колеса, словно собиралась читать во время движения.

— У вас есть авторучка?

— Что?

— Авторучка с чернилами. Я думала, у всех репортеров есть ручки.

— Да. У меня есть ручка.

— Хорошо. Сейчас я прочитаю ваши конституционные права.

— Какие права? Вы нарушили большую их часть.

Она прочитала текст с карточки и спросила, понял ли я. В ответ я пробурчат что-то утвердительное, и она протянула мне карточку.

— Так, хорошо. Теперь возьмите свою ручку и поставьте подпись и дату здесь, на оборотной стороне.

Сделав, как она сказала, я вернул карточку обратно. Подув на чернила, чтобы они быстрее высохли, она спрятала документ в карман.

— Готово дело, — сказала она. — Теперь можем поговорить. Конечно, если вы не хотите вызвать адвоката. Как вы проникли в здание фонда?

— Я ничего не взламывал. Вот все, что могу вам сказать до встречи с моим адвокатом.

— Так ведь вы уже видели мою улику. Или предполагаете настаивать, что это не ваше?

— Могу все объяснить... Видите ли, как я уже сказал, ничего противозаконного совершено не было. Больше ничего сказать не могу, чтобы не раскрывать...

— Старый прием «не-могу-раскрывать-свои-источники». А где вы были сегодня? Вы отсутствовали весь день.

— Ездил в Балтимор.

— И что делали?

— Свои личные дела. Имея копии протоколов, их нетрудно вычислить.

— Понятно. Дело Маккэффри. А вам известно, что вмешательство в ход федерального расследования может повлечь еще одно обвинение?

Я рассмеялся самым язвительным образом.

— Да-а, конечно, — продолжил я со всем сарказмом. — И где оно, ваше федеральное расследование? Если бы не мой вчерашний разговор с Фордом, все сидели бы по кабинетам, считая самоубийц. Хотя таков стиль работы бюро, не так ли? Если идея хорошая — это наша идея. Если дело важное — это наше дело. И одновременно не слышать зло, не видеть в упор его источник, и пусть дерьмо плывет себе по трубам.

— Господи, да кто же это умер, что вы стали таким экспертом?

— Мой брат.