— Каких еще исключений?

— Одно — если вы попросите о нем написать. Может случиться так, что понадобится вспугнуть убийцу при помощи статьи в прессе. Другое исключение касается возможной утечки. Как только информация о деле окажется в любой из газет или на телевидении, это будет означать, что терять мне больше нечего. Вообще. Если я хотя бы почувствую запах сенсации, которую готовит кто-то другой, то немедленно опубликую мою статью, первым. Потому что, черт побери, это моя история.

Бэкус посмотрел на меня и кивнул:

— Я скоро вернусь.

Когда он удалился, Уэллинг взглянула в мою сторону и тихо сказала:

— Будь я на его месте, я назвала бы это блефом.

— Это не блеф. Это правда.

— Если правда, то ты продаешь права охоты на убийцу своего брата за статью, что огорчает меня очень и очень сильно. Мне нужен еще кофе.

Затем она встала со своего места и вышла из кафетерия. Провожая ее взглядом, я вдруг вспомнил последнее из прочитанного вчерашней ночью. Эти строки будто и не покидали моей памяти:

Дарил мне свет

Немало бед,

И чахла душа в тишине.

Вместе с агентом Уэллинг он прошел в середину, заняв место у стола. Похоже, те стулья всегда оставались за руководителями. Как новый человек, я немедленно ощутил на себе множество взглядов и вынужденно пригнулся, сделав вид, что копаюсь в сумке, где на самом деле лежал только мой ноутбук.

Сделка устроила Бэкуса. Или, скорее, того начальника, которому он звонил. Мне позволили участвовать в травле, а из агента Уэллинг сделали «няньку», как назвала это поручение она сама.

Пришлось изложить на бумаге и подписать соглашение, где я заявлял, что не стану публиковать ничего относительно расследования, пока оно не принесет плоды или не будет прекращено. Формула сделки также содержала две исключительные ситуации, о которых я заранее заявил.

Я спросил Бэкуса насчет фотографирования, но он ответил, что такого уговора не было. Впрочем, затем агент согласился оформить запрос. Лучшее, что можно сделать для Гленна.

После того как Бэкус и Уэллинг заняли свои места, а интерес к моей персоне несколько поубавился, я решил осмотреться более обстоятельно.

В комнате собралось более десятка мужчин и три женщины, включая агента Уэллинг. Большинство мужчин были одеты в рубашки и выглядели так, словно работали здесь порядочно времени. Везде стояли пластиковые стаканчики, а на столах и на коленях присутствующих лежали папки с бумагами. По комнате расхаживала женщина, также выдававшая каждому по стопке листов.

Тут я заметил, что среди агентов находится и человек с грубым лицом, уже заходивший в кабинет Уэллинг и которого я видел в кафетерии. Когда Уэллинг оказалась у стойки, доливая в чашку кофе, он бросил есть и приблизился к ней, явно для серьезного разговора. Слышать я ничего не слышал, зато ясно видел, что мужика отшили. И радости по этому поводу он явно не испытывал.

Бэкус произнес, потирая руки:

— Так, народ, давайте начнем, если можно. Был длинный день, но возможно, с этого момента дни станут еще длиннее.

Разговоры сразу же стихли. Тихонько дотянувшись до сумки, я вынул из нее ноутбук. Включив компьютер и создав новый документ, приготовился записывать.

— Прежде всего небольшое объявление. У нас новый человек, как видите; он сидит у самой стены. Это Джек Макэвой. Он репортер из «Роки-Маунтин ньюс» и планирует быть с нами до конца расследования. Именно его замечательная работа позволила нам собраться в этой комнате. Он открыл нашего Поэта. И он согласен не писать по этому поводу ничего до тех пор, пока преступник не окажется в тюрьме. Прошу относиться к нему предельно уважительно. Мистер Макэвой совершил то, что достойно должности специального агента.