Я зачем-то пытался прочесть надписи на самых дальних плакатах, хотя и ближних было хоть отбавляй. Прямо перед трибуной покачивался портрет Клинтона с пририсованными гитлеровскими усами. Взгляд говорившего в этот момент Хандке скользил над толпой по касательной, как-то неэвклидово даже. Точно так же распространялся его голос. Усиленный десятками динамиков, он оставался на удивление спокойным. Хандке говорил не торопясь, как бы взвешивая только что сказанное. Я смотрел, как сгибались в локтях его длинные руки, как время от времени он неловко проводил по губам ладонью. После него выступал Шаргаф, которого я со своего места почти не видел. Я мог следить лишь за его интонацией — раздраженной и обескураженной одновременно. Заканчивая выступление, Шаргаф вдруг сказал, что это чудовищно — сбрасывать бомбы с небес, где находится престол Божий. Кажется, именно эта немитинговая, ненаучная и, если вдуматься, гениальная фраза и вывела меня из моей летаргии. Я получил из чьих-то рук микрофон и вдохнул.

— Меня зовут Кристиан Шмидт, — произнес я как можно быстрее.

Воспроизведенное динамиками, мое имя обошло всю площадь и, потеряв из четырех слогов два, вернулось едва различимым эхом. В ответ мне раздался глухой, но могучий рев, он окатил меня своей мощью и наполнил ею.

— То, что сейчас делают с Югославией, — преступление. Не ошибка, не глупость — сознательное и хладнокровное преступление. И нехитрое это вроде бы дело: сначала поддержали косовских экстремистов и разожгли конфликт, затем сорвали мирный договор, а теперь, наконец, перешли к массовым убийствам. Не к сопутствующему урону, как жеманно пишут наши газеты. Я повторяю: к массовым убийствам. Трусливым убийствам — с высоты в пять тысяч метров, где убийцы чувствуют себя в полной безопасности.

Я обвел глазами всю огромную площадь.

— Этот замечательный стиль возник не сегодня. Он имеет свою историю. Жителям этого города он знаком очень хорошо. Он знаком также двум японским городам — Хиросиме и Нагасаки. Теперь он знаком и Белграду. Кто следующий? Если чудовищное бомбометание до сих пор считается чем-то нормальным, если мясникам вроде Харриса ставятся памятники, это может произойти с любым городом. Из Дрездена я хочу докричаться до всех людей доброй воли: пока мы не назовем происходящее своим именем, всякий раз мы будем получать новый Дрезден. Имя происходящему — терроризм. Поверьте, я употребляю это слово в самом прямом его значении: запугивание. Запугивание и шантаж — два основных метода террориста. И не важно, какой у террориста облик: небритый ли это тип в грязном шарфе или могущественное государство. Запугивание и шантаж. Шантаж правительства путем запугивания населения. Так было в Дрездене, так было в Хиросиме, так происходит в Белграде.

«…граде» — вновь прилетело ко мне слово — далекое, как Югославия.

— Союзники доподлинно знали, что ни в Дрездене, ни в Вюрцбурге, ни во многих других городах не было никаких военных объектов. Что там было — это тысячи и тысячи беженцев, которых уничтожили, чтобы запугать остальных. В эти минуты, — высоко подняв руку, я постучал по часам, — бомбят Белград. Бомбят, наплевав на все женевские конвенции, на гуманизм, демократию и прочие выдумки для легковерных. Бомбят почти исключительно мирные цели. Почему? Потому что так — страшнее, потому что в этом и есть суть террора. Победа все спишет, у них уже есть опыт.

Толпа разразилась аплодисментами, быстро слившимися в общий гул.

— Впервые в истории нам показали, как миллионы и миллионы людей можно превращать в зомби. Раньше тоже была пропаганда, но никогда она еще не была так всеобъемлюща, так всепроникающа, как сейчас. Главная опасность наступающего века — не ракеты. Опасность — в неограниченной возможности манипулировать сознанием.