Вот эту-то скверную манеру мы и призваны были разоблачить в Дрездене. В соответствии с обычной методикой Анри, мы не стали писать текста речи. Чтение по бумажке для публичного деятеля он считал убийственным. Неполезным ему казалось и заучивание выступления наизусть: это сковывает свободу импровизации и накрепко привязывает к тексту. Если уж забывается в выученном тексте одна строка, то и все остальное разваливается, как карточный домик. Наша подготовка состояла в том, что мы наметили круг затрагиваемых тем и обсудили, в какие примерно фразы их можно облечь.

Прежде всего, фразы должны были быть простыми. Зная о моей национальной слабости к сложным предложениям, Анри неоднократно предупреждал меня, что на митинге — даже на немецком митинге — они не будут услышаны. Человеческая масса живет по своим законам, ее сознание примитивнее сознания отдельного человека. Она воспринимает эмоцию, а не содержание. Она отвергает придаточные предложения, потому что они дробят монолит ее чувств. Эта масса не признает ни малейших «вместе с тем», а выражение «следует, однако, признать» на ее язык не переводится. Так учил наш друг Анри, а я — я испытывал обиду за своих потенциальных слушателей. В холодном и не слишком лестном для них расчете была с нашей стороны какая-то бессовестность. Однажды я спросил Анри, не преувеличивает ли он мистическое влияние митингов.

— Люди превращаются в массу не только на митингах, — спокойно ответил Анри. — Они становятся ею всякий раз, когда речь заходит о большом общем деле, например — войне. Когда приходят войны, правительствам значительно легче как раз потому, что теперь они работают с массой. Может быть, оттого они их так часто и придумывают. Когда же война неубедительна — как сейчас, — пламенным идиотам, сплотившимся вокруг правительства, противостоит большое количество противников войны. Но они, — кисти Анри волнообразно проплыли перед нашими с Настей глазами, — они тоже масса. Пусть не такая беспросветная, как те, кто пускает сопли под репортажи CNN, но — масса, и в этом есть свои преимущества. Главное из них то, что массе нужен лидер. И мы поможем ей сделать правильный выбор.

Ах, мы все для этого делали. В очередной раз прорабатывая тезисы моего выступления, особое внимание Анри уделил даже его тону. Он боялся, что от волнения я могу переусердствовать в своих обличениях.

— Обличения тоже должны быть разумными. Избегайте злобных интонаций — это производит плохое впечатление. Ваш текст сам по себе достаточно энергичен, так что дополнительные эффекты не требуются. Говорите встревоженно, говорите с горечью в голосе, — демонстрируя ее допустимую степень, Анри на мгновение изменил тембр, — но не сорвитесь в экзальтацию. Кроме горечи, дорогой мой, настоящий лидер должен обнаружить и умение владеть собой.

Дорогой мой. Я знал истинную цену этим шутливым оборотам. Это было единственным словесным проявлением нежности, которое Анри позволял себе в отношении меня. Вспоминая его сейчас, я почти не сомневаюсь, что сложившиеся между нами отношения для него были наилучшими, что любовь-страдание была ему дороже взаимной любви, не говоря уже о физической близости. Удивительным образом порой я видел в нем мое собственное отражение — по-зеркальному перевернутое — но мое: любовь к Насте в ее платонической фазе была едва ли не самой острой. Кроме того, и в случае Насти (долгое время), и в случае Анри я выступал гарантом платонических отношений.

За все время нашего знакомства с Анри мы так и не перешли на «ты», что само по себе, конечно, ненормально. Но как раз ненормальность этого «вы», его нелепость, неустойчивость, неспокойность гораздо более соответствовала состоянию его чувств, чем дружеское, но незатейливое «ты». Думаю, что, случись ему общаться со мной по-английски, этого «вы» ему бы очень недоставало.