Наши поездки и выступления убивали сразу двух зайцев. С одной стороны, мы неплохо на них зарабатывали, и Анри с удовлетворением отмечал, что мероприятие окупило себя даже раньше, чем он предполагал. Теперь он уже не боялся разрыва со своими хозяевами, хотя и намеревался пользоваться их поддержкой как можно дольше. С другой стороны, даже чисто рекламные затеи ощутимо добавляли нам популярности, которая, по выражению Анри, в дальнейшем конвертировалась в те же деньги. Существовал, наконец, еще один род признания — любовные письма. В отличие от богатой деловой переписки, павшей на плечи нашего секретаря, письма эти доставлялись мне на дом. Порой они были довольно вульгарны и содержали прозрачные намеки на близость — вплоть до детального описания возможных ее вариантов. Но были письма, которые волновали меня до слез. Их писали, как правило, девочки 14–16 лет, чья фантазия облекала меня в одежды сказочного принца и ставила в центр их искрящихся наивностью миров.

Анри распорядился было оставлять любовные письма без внимания или отвечать на них в общем порядке в офисе, но я этому воспротивился. И то, и другое мне казалось аморальным, особенно ответ секретаря. Что мог ответить этот светловолосый лысеющий человек, бесстрастный, как канцелярская скрепка? Что мог знать он о моих снах и гастрономических привязанностях, круге чтения или, скажем, цвете моего нижнего белья? А ведь эти вопросы ставились со всей остротой и требовали исчерпывающего и срочного ответа.

Настя, которой я показывал эти письма, испытывала смешанное чувство гордости и ревности, и оба этих оттенка радовали меня в равной степени. Дело кончилось тем, что я все-таки не смог справиться с захлестнувшим меня потоком признаний и сдался на милость Анри. Ввиду увеличившегося числа любовных писем Анри признал их авторов электорально значимыми, а следовательно — достойными особого внимания и заботы. Вначале он хотел посадить за ответы какую-то чувствительную даму, способную, по его утверждению, достойно ответить от моего имени — не внушая излишних надежд, но и не разбивая моим почитательницам сердец, чтобы не оттолкнуть их тем самым от светлых общеевропейских идеалов. Но когда я на это все-таки не согласился, было решено отправлять в ответ просто мою фотографию с автографом.

Надо сказать, что мои поклонницы не ограничивались лишь письменными контактами. Они ждали меня у входа в гостиницы, где я останавливался, дежурили у нашего дома, иногда устраивали за мной автомобильную слежку. Как я понимаю, до определенной степени их смущала Настя, имевшая при мне почти официальный статус, да и попросту бывшая гораздо красивее большинства из них. В ее присутствии мои бедные поклонницы немели, ограничиваясь беспомощным хихиканьем. Вообще же они старались искать встреч со мной в отсутствие Насти. Вероятно, этим объясняется и самое нетрадиционное признание в любви, сделанное одной из моих почитательниц в мужском туалете.

К сожалению, в сочиненной Анри симфонии этот лирический мотив был далеко не главным. Говорю «к сожалению» не потому, что окружавшие меня поклонницы хоть в чем-то могли бы заменить мне Настю — ничего подобного, я любил ее больше, чем когда-либо! — просто сфера романтических чувств была мне гораздо ближе политических страстей, стоявших в центре интересов Анри. Предвидя, что война тем или иным образом скоро кончится, он торопился максимально использовать ее как арену борьбы за Европу. Ища невыдуманный предлог для противостояния Америке, он пустил европейский поезд по антивоенным рельсам. Мы приняли участие во множестве протестов и демонстраций, но главную нашу акцию Анри планировал в самом трагическом городе Германии — Дрездене.