Окончательно наше благоразумие было сломлено обилием зеркал, фокус которых как бы случайно сходился на огромной, тщательно застеленной кровати. И хотя, ведя нас по коридору, нам успели сообщить, что в гостинице останавливались Стравинский, Шостакович и Елизавета Вторая, эти имена были уже не в силах остановить нас. Не тратя времени на подробное раздевание, мы с Настей сорвали с себя одежду и предались одному из самых неистовых наших соитий. Мы побывали во всех уголках нашего номера, прочувствовав обнаженной кожей шелк простыней, ворс ковров и эмаль ванн. Мы занимались любовью у окна с видом на Филармонию, сменив его позже на окно с Русским музеем, у фасада которого, понимающе разведя руки, нас приветствовал бронзовый Пушкин. Единственный, кто мог видеть нас со своего пьедестала, он словно бы приглашал меня в мою новую русскую семью. Здесь, в чужой и даже чуждой мне вроде бы России, физическое единение с Настей я ощутил как мое единение с этой землей, и это было главным содержанием моего экстаза.

Полчаса, предоставленные нам, чтобы освежиться, протекли со скоростью неимоверной. Наспех собравшись, мы появились внизу с опозданием. Анри окинул нас чуть странным взглядом и выразил уверенность, что мы освежились в полной мере. В ответ на его нескрываемый сарказм я хотел было произнести что-то недоуменное, но, заметив в зеркале (это было царство зеркал!) наши с Настей неестественно алые губы, промолчал. Кроме того, при новом освещении на Настиной шее, как на снимке «Полароида», стали проявляться плохо припудренные розовые пятна.

Помимо презентации банкетного зала — мероприятия скучноватого и для нас почти рутинного — у нас было еще полдня на осмотр города. Мы отказались от всех предложенных нам встреч и профессиональных экскурсоводов, предоставив Насте показать нам с Анри город таким, каким она его любит. Сидя рядом с водителем роскошного гостиничного лимузина, Настя сообщила нам массу подробностей, из которых я запомнил только то, что Петербург построили на болоте.

Город меня тогда потряс. Он был не менее роскошен, чем Париж или Лондон, но роскошь его была какой-то хрупкой, трагической, венецианской. Мне запомнилось удивительное, прежде невиданное мной сочетание свинцового неба с золотом куполов и шпилей. Не знаю, было ли это чем-то специально петербургским или вообще северным, но нездоровый размытый свет, его струящаяся грусть по-настоящему брали за душу. То ли от этих красок, то ли от свежего морского ветра на глаза мои время от времени наворачивались слезы.

Печальное настроение усилилось, может быть, и от посещения лаврского Некрополя, где лежат многие великие русские. В памяти моей отпечаталось выражение лица Анри, стоявшего у надгробного памятника Чайковскому. На миг лицо Анри превратилось в зеркальное отражение этой странной скульптуры. В отличие от респектабельного господина с бородкой, доброжелательно смотрящего с компакт-дисков, Чайковский на надгробном памятнике был невыносимо несчастным и одиноким. Никогда еще не видел я на кладбищенских изваяниях такого измученного, такого предсмертного лица. Почувствовав мой взгляд, Анри улыбнулся, как улыбаются пойманные врасплох.

Вечером того дня мы все втроем приехали домой к Насте.