— Хлопнуло окно, и ты закричал, — шепнула мне Настя, покрывая поцелуями мой лоб. — Что с тобой, мой маленький?

Я с трудом открыл глаза. Оставленное открытым на ночь окно безжизненно подрагивало на ветру. Теплый и ласковый вечер, не обещавший ничего, кроме безмятежности, сменился грозовой ночью. На фоне далеких, еще беззвучных вспышек то и дело отпечатывались сплетенные ветки сада.

— Мне приснилось, что застрелили Анри.

Я рассказал Насте свой сон, все еще стоявший передо мной во всех подробностях, и заплакал. Я плакал от яркости его красок, от жестокости произошедшего, наконец, от жалости к Анри. Мне вспомнился Настин вопрос о том, не рискует ли Анри, водя за нос столь могущественные организации, и я подумал, что нарисованное сном будущее не так уж невероятно. Настя слушала, крепко обняв меня, сплетясь со мной ногами, касаясь прохладными губами моего мокрого от пота виска. Ее поцелуи гасили разрывавшие мое сознание молнии, мне было также легче оттого, что разыгравшаяся во мне буря уравновешивалась происходившим за окном.

Впоследствии N называл мне какого-то русского философа, разбиравшего опыт сна, удивительно сходного с моим. Хлопок окна (у него, кажется, двери) можно было бы признать в отношении сна чистой случайностью, по-своему осмысленной сном, — если бы не строгая логика событий сна, приведшая к этому хлопку. Насколько я понял, суть его объяснения состояла в том, что время реальности и время сна разнонаправленны. Сон и реальность существуют как две параллельных действительности, они отражаются друг в друге, а главное — идут навстречу друг другу, сближаясь, почти встречаясь в одном общем событии — например, в хлопке окна, звучащем во сне как выстрел. В пересказе N мне запомнилось выражение, что время сна «вывернуто наизнанку».

Успокаивая меня в ту ночь, Настя нашла другое объяснение. Для начала она напомнила мне, что никогда еще мы не видели Анри не только в трамвае, но и в любом другом виде общественного транспорта, а потому убить Анри именно в трамвае представлялось ей затеей совершенно безнадежной. Другим важным ее замечанием было то, что по Людвигштрассе трамваи не ходят уже много десятилетий. Очевидным образом, связь моего сна с реальностью не могла быть такой механической, какой она представлялась мне в моих страхах. Характер этой связи был блистательно установлен той же Настей, недаром изучавшей германистику. Убийство в трамвае — причем как раз на Людвигштрассе, возле университета! — описано в «Докторе Фаустусе». Пытаясь оказать помощь расстрелянному персонажу, его вносят в главное, стилизованное под Ренессанс, здание университета.

Я читал этот роман давным-давно и не помнил даже имени главного героя, не говоря уже об остальных. И ничто мне о нем не напоминало. Несколько раз я ожидал Настю в огромном прохладном холле университета, но кроваво-литературный призрак мне так и не явился. В каких глубинах подсознания он прятался тогда?

19

Все, что включало в свое название слово «Европа» или от него производные, стало тянуться к нам и искать нашей дружбы. Впервые за многие века своего существования географическое понятие обрело, казалось, и вполне осязаемого представителя. В отличие от уносимой быком дамы, я был доступен для участия в рекламах и фуршетах, открытиях и презентациях, не говоря уже о футбольных матчах и интервью. Мы с Настей (неизменно в сопровождении Анри) посещали, может быть, сотую часть из того, что предлагалось нам в пахнущих свежей краской приглашениях, и все-таки это было чрезвычайно много.