Пожертвования осуществлялись не только деньгами и производились не только в Мюнхене. Рекламируя в Гамбурге круиз вокруг Европы, помимо денежного чека я получил на этот круиз два люксовых места (нам так и не удалось ими воспользоваться), а на одном из автозаводов Вольфсбурга мне вручили ключи от микроавтобуса «Европейский». Как рассказывал мне Анри, передача самой машины оказалась куда сложнее передачи ключей, но в итоге она все-таки состоялась. Разбив в Ростоке шампанское о борт рыболовецкого судна «Европеец-2», я стал обладателем замечательного офисного оборудования, которое очень пригодилось при открытии офиса нашего движения на Людвигштрассе. Не миновали нас, конечно же, и конфеты «Огни Европы». Кульминацией сладкой жизни стал огромный торт, присланный вслед за нашим посещением кондитерской фабрики — если не ошибаюсь, из Ландсхута. Самым обидным было то, что уже во время посещения, переходя из цеха в цех в белых халатах и колпаках, мы так наелись сладостей, что еще долго не могли на них даже смотреть. Большой радостью для Насти стало общение с французским парфюмерным представительством в Берлине по поводу туалетной воды «Европейский стиль». Жизнь наша была в те дни не только сладка, но и пахуча. Нам с Настей вручили потрясающие наборы французской парфюмерии.

Особо запомнилось мне открытие в Бамберге скульптуры Ботеро «Похищение Европы». Когда с нее сдернули покрывало, у меня закружилась голова. Не будучи знаком с манерой Фернандо Ботеро, я ожидал чего-то стройного, изящного, гармонирующего, прошу прощения, со мной. Даже когда в утро нашего прибытия в Бамберг Анри бросил на ходу, что Ботеро «любит толстых», я не придал этому значения, считая, что речь идет не о скульптурных пристрастиях.

Извлеченная из-под покрывала женщина была до того толстой, что персонажи Рубенса в сравнении с ней смотрелись жалкими дистрофиками. Это была очень сытая, довольная собой Европа — каковой она, по сути, и является. Подобно настоящей, она давно уже созрела для похищения, и утонувшие в щеках глаза ее не выражали ни малейшей тревоги. Тревожился, скорее, несший ее бык — тоже толстый, но какой-то очень уж маленький, явно переоценивший свои возможности бык. «Зачем это ему?» — думал я, с грустью глядя на неосмотрительное животное. Уж не поддался ли он на уговоры стать лидером парнокопытных? Но тщетно пыталось отрезвить меня произведение искусства.

Присутствовавший на церемонии открытия Ботеро подарил мне свою картину. Без всяких намеков с нашей стороны, как знак своего расположения. Картина также называлась «Похищение Европы» и была живописным вариантом скульптурного шедевра. Вернувшись в Мюнхен, мы повесили картину в нашем новооткрывшемся офисе. Она располагалась за моим стулом, напоминая посетителям о сути и трудностях предпринимаемых движением усилий. Всякий раз, сидя в офисе (что случалось не так уж часто), я чувствовал спиной тепло этой картины. Настя говорила, что по принципу контраста мы с изображенной оттеняем лучшие качества друг друга. Это иллюстрация того, добавляла она, что у Европы разные лица.

Самым сильным впечатлением тех дней стала для меня краткая поездка в Петербург. Поводом для нее послужило открытие нового банкетного зала в гостинице «Европейская» — лучшей, может быть, из всех виденных мной гостиниц. Говорю это, находясь сейчас там, где за рекламу мне уже никто не заплатит, а значит — вполне бескорыстно (впрочем, реклама, которую мы сделали гостинице, прилетев тогда в Петербург, не осталась без вознаграждения).