В тускло освещенном зале ожидания, где через полчаса после прилета все опустело, остались только я и летевший со мной монах. Неподвижный, как поставленный у его ног чемодан, он стоял ко мне вполоборота, предоставляя полную возможность его рассматривать. Высокий. Худой. Лет за пятьдесят. Его монашеское облачение было лишено мешковатости, нередкой для такого рода одежды, оно смотрелось — я сомневаюсь в этом слове и все-таки его употребляю — оно смотрелось элегантно. В темном окне зала, куда не отрываясь глядел монах, то и дело вспыхивали разноцветные огоньки. Казалось, он не испытывал от нашего молчания ни малейшего неудобства. Я гулко прошел к деревянным, испещренным русскими словами сиденьям — глубоким и даже довольно удобным. Судя по всему, в этом городке меня никто не ждал. Запрокинув голову, я утешался тем, что с потолка меня приветствовали простые русские люди — с серпами, снопами пшеницы, под едко-красным, местами облупившимся солнцем. Идея эмансипации Европы была им откровенно чужда.

На площади перед зданием аэропорта раздался звук мотора. Не прошло и минуты, как в зале появился еще один монах — тоже высокий, тоже в облачении — и в то же время разительно отличавшийся от первого (как все-таки могут быть непохожи монахи, мелькнула у меня детская мысль). Он был не просто высок — он был огромен — настоящий Гаргантюа, в сравнении с которым даже Билл мог бы претендовать на изящество. Еще в дверях он простер к нам свою мощную длань:

— Простите Христа ради, колесо прокололось! Уж как начнешь в этой машине что-то менять — полдня провозишься.

Почти рысцой он приблизился к первому монаху. Я тоже поспешил встать.

— Брат Никодим? — спросил он у монаха и обернулся ко мне. — А ты — Кристиан, верно?

Мой немногословный спутник вежливо наклонил голову. Пришедший двинулся было брата Никодима обнять, но — то ли его отпугнула сдержанность ответа, то ли он боялся помять своего элегантного собрата — он этого не сделал. Вместо этого он протянул ему руку каким-то особым — ладонью вверх — образом, так что брат Никодим просто положил на нее свою. В свой черед так же поступил и я. На протянутой ладони могли бы поместиться руки всех прилетевших в тот вечер.

— Меня зовут брат Иона. — Он провел рукой по своей длинной, но довольно-таки жидкой бороде. — Так пойдем?

Брат Иона взял наши с Никодимом чемоданы (в его руках они значительно уменьшились) и направился к выходу. На площади нас ждала большая старая машина. Я не разбирался в русских марках, но по стилю она соответствовала годам шестидесятым. С металлическим оленем на капоте.

— «Волга», — рукой с чемоданом Иона указал мне на кириллическую надпись у переднего крыла. — Как русская река. Ты говоришь по-русски?

— Немного.

— Здесь, в России, научишься, невелика премудрость.

Он положил чемоданы в багажник и с шумом его захлопнул. Среди безмолвия площади это прозвучало настоящим взрывом.