— Отличная машина, жалко, что старая.

Следуя жесту брата Никодима, я сел впереди. Дверь моя с первого раза не закрылась, и брат Иона, севший уже было за руль, вышел, чтобы показать, как это делается. Дверь не следовало тянуть на себя до конца (в этом и состояла моя ошибка), закрывали ее одним коротким рывком, в последний момент отпустив руку.

— Попробуй теперь сам.

Без всякого нетерпения он наблюдал, как, страшась чудовищных хлопков, я безуспешно пытался закрыть дверь.

— Это такая дверь — тут навык нужен, особый подход. Ты ее пока не чувствуешь.

Забегая вперед, скажу, что Иона был единственным человеком, от которого я ни разу не слышал «вы». Так он не обращался вообще ни к кому. Вместе с тем мало у кого «ты» звучало так естественно и необидно.

Мы ехали по темному, лишенному признаков жизни шоссе. Не было почему-то даже встречного движения, если не считать проносившихся над нашими головами огромных еловых веток. Единственным освещением были фары нашей машины. Из их яркого света неровности дороги вырезали длинные подвижные тени.

— Молчальник, — брат Иона уважительно кивнул в сторону брата Никодима. — Это значит, что он всегда молчит.

— Не всегда молчу, — внезапно ответили из мрака.

В интонации мне услышалось подобие улыбки. Иона был слегка разочарован.

— Мне так сказали.

Лес стал редеть и мало-помалу уступил место полям, уйдя куда-то вбок. Вместе с ним ушел тот чернильный мрак, сквозь который мы пробивались все это время. На востоке бескрайнего поля я заметил слабое свечение. Вернее сказать, по этому свечению я и понял, что там восток. Он был справа от нас — значит, мы ехали на север. Ехали уже часа два, может, три. Время здесь оказалось таким же необозримым, как пространство. Несомненным было одно: над той незнакомой землей, куда я попал, занимался новый день. С разрешения Ионы я приоткрыл окно.

— Тепло будет, — сказал он, потянув носом ворвавшийся ветер. — Люблю, когда тепло.

С первым рассеянным светом, как на фотоотпечатке, начало проявляться прежде невидимое — плотно сжатые губы Ионы, его прямой широкий нос и поглотившие руль ладони. На металлической панели, рядом с отсутствующим радио (из прямоугольной дыры торчало несколько разноцветных проводков), размещалась магнитная иконка Божьей Матери. За мутными дугами, выцарапанными дворниками на стекле, лежала темно-зеленая равнина. Шоссе делило ее на две безграничных и в равной степени безлюдных доли. Такой самозабвенной безлюдности я не видел еще никогда. Даже редкие прилепившиеся к обочине дороги деревеньки не оживлялись ни одной человеческой фигурой. И лишь спустя время, когда солнце оторвалось от горизонта, а равнина резко изменила свой цвет, в самом дальнем конце шоссе, словно у входа в это необитаемое пространство, показался маленький движущийся предмет. Он приближался к нам невыносимо медленно, не торопясь открывать своей сути, дразня воображение продолговатым неавтомобильным видом. То, что мы видели и что могло быть чем угодно — вихрем, всадником, баллистической ракетой (русская действительность предлагала богатый выбор), — оказалось всего лишь трактором, везущим сено. Я понял это только тогда, когда устремленная в небо конструкция сравнялась по размерам с оленем на нашем капоте. В высоте уложенного на прицеп сена было нечто ненормальное. Вопреки законам физики, сооружение проследовало мимо, не причинив нам никакого вреда.

Поля на нашем пути еще раз сменились лесами, затем снова возникли поля, чередование их стало регулярным и перестало привлекать внимание. Дело кончилось тем, что вдали показалось большое озеро, не доезжая до которого, брат Иона свернул на проселочную дорогу.