— Везу вас короткой дорогой, — пояснил нам Иона после очередного толчка. — Чтобы не объезжать.

Мы кивнули. Мы кивали теперь на каждом ухабе. Тыльной стороной ладони Иона вытер выступивший на лбу пот.

— Вот скажи мне, Кристиан, пройдет по такой дороге немецкая машина?

— Никогда, — ответил я не раздумывая.

— А «Волга» — пройдет.

Он сказал это без превосходства, несколько даже стесняясь очевидных русских преимуществ. Выбравшись на поверхность, мы вновь увидели озеро. Только теперь оно было совсем близко. Нас отделяла от не го полоса сосен и по-северному буйных трав. На противоположном берегу озера — в утреннем тумане это было заметно не сразу — тянулись мощные средневековые стены.

— Монастырь, — коротко сказал Иона.

Монастырь. Примерно таким я его себе и представлял. Древним. Теперь, когда мы огибали озеро по ближней к монастырю стороне, я видел уже кое-какие детали. На высоких стенах различались башни, а за стенами, в таинственных монастырских недрах, стояла колокольня. Место, по которому мы проезжали, вероятно, и было наилучшей точкой обзора монастыря — сквозь туман и редкий сосновый лес, за несколько сотен метров. Не ближе. Потому что, когда мы въехали в монастырь, я изумился резкой его перемене. Такое же чувство я несколько раз испытывал в Доме, когда мое появление заставало его обитательниц врасплох. Вместо нарядных и ухоженных старушек, ворковавших после обеда в гостиной, я видел не прикрытые париками черепа, ввалившиеся рты и иссохшие костлявые тела.

— Семьдесят лет здесь не было никого, — сказал Иона, выходя из машины. — Вообще никого.

Единственным, чего не коснулся дух тления, были стены, выложенные из огромных серых валунов. И хотя скреплявший их некогда раствор давно осыпался, валуны намертво срослись друг с другом, превратились из архитектуры в природу и предали забвению все, что их когда-либо связывало с человеческой деятельностью. Хуже обстояло дело с монастырскими строениями. Их постигло особого рода разрушение, не связанное с чьим-либо действием или злой волей. Это было неброское разрушение покинутости. Утратившие форму, посвечному оплывшие фасады медленно врастали в ими же потерянные кирпичи и стекла, остатки рам и нечто совсем уже неразличимое, чьим неоспоримым признаком оставалась, пожалуй, лишь материальность.

Брат Иона вел нас к небольшому, пристроенному к стене зданию. По сравнению с тем, что я здесь успел увидеть, оно смотрелось вполне благополучно.

— Это все, что мы смогли пока отремонтировать. Ну, и Гостевой дом еще — это в Малом дворе. Там будете жить.

Войдя в дом, мы поднялись на второй этаж и оказались в полутемном коридоре. Источником скупого освещения была распахнутая в конце коридора дверь. Она открывала небольшую комнату со сводчатым потолком, где нас уже ждали.

— Прибыли, отец настоятель, — сказал Иона, пропуская нас вперед.

За канцелярским, не соответствовавшим сводам столом сидел пожилой монах. Стол был маленьким, и сидевший за ним показался мне вначале очень большим — таким, по крайней мере, как Иона. Приехав с двумя высокими монахами, я начал воспринимать это как должное. Когда же, однако, отец настоятель встал, оказалось, что мы с ним примерно одного роста. Среднего. Так я всегда определял свой рост.

— Милости прошу.

Он сказал это не то чтобы сухо, скорее, без всякой мимики. Выйдя из-за стола, коротко обнял Никодима, мне, поколебавшись, подал руку. Допускаю, что с лидерами движений он еще просто не встречался и не очень представлял, как их приветствовать.