— Тогда давай прямо сейчас и рассказывай, — предложил Сема и крикнул через плечо: — Наташка, кончай уборку! Чайник поставь!

Услышав про чайник, скауты стали тут же бросать свои занятия и собираться к центральному столу, украшенному лодочным мотором, возвышавшимся, как памятник.

К Косте подходили, жали ему руку, хлопали по плечу, приветственно улыбались и говорили: "Здорово, Костян!" Он снова чувствовал себя среди своих.

Вскоре все разместились вокруг стола, и Костя начал рассказывать. И все же даже здесь, среди друзей, он не смог рассказать всего, что знал. Почему-то, может быть, из-за Машки, Костя умолчал и о найденной в почтовом ящике грозной записке, и о Митькином убежище, и о его тетради, и о второй странной записке с подписью "В. В. К." тоже. А вот о навестившем их частном детективе и подслушанном ночном разговоре родителей все-таки рассказал.

Скауты встретили Костин рассказ дружным молчанием, молчал долгое время и Сема, Костя понимал, что он просто думает, чем тут можно помочь. Притихла даже болтливая Машка. Только сейчас Костя с удивлением заметил, какие у нее, оказывается, здоровенные карие глаза на худеньком личике. Куда это он раньше смотрел? Он знал, что у Машки большой рот. Просто огромный. Особенно, когда она говорит. Тогда, кроме Машкиного рта, ничего и не видно. Кажется, что он у нее открывается от уха до уха. Разве тут глаза разглядишь? Когда Машка трещит, что-либо заметить вообще невозможно, просто некогда. А вот замолчала и стала хорошенькой, даже красивой. И глаза Костя увидал, и даже рот вроде бы ничего. Рот, как рот, и не такой уж большой, нормальный.

— Подумаем, — сказал наконец Сема, увидев — все ждут, что он скажет. — Подумаем. Я тебе еще позвоню. Сволота, конечно, этот частный детектив, но у нас, если что, на него свои детективы найдутся. Ты держи меня в курсе, ладно?

— Ладно, — пообещал Костя.

— Как видишь, мы сегодня уборку устроили, — Сема перевел разговор на другую тему. Кто-то из скаутов тихо застонал. Сема окинул орлиным взглядом всю братию. — Работнички, — сокрушенно констатировал он. — Ну нельзя, нельзя в таком хаосе что-то делать, вообще существовать нельзя.

— И это говорит он, — шепнул на ухо Косте сидевший рядом Женька Григорьев, — ты бы посмотрел, что у него дома, в Узорове, творится, там черт ногу сломит. Крокодилы какие-то по углам. И везде книги, книги, бумаги какие-то. На полу, на диване.

Россказни о Семином жилище Костя слышал уже неоднократно, но сам у него в гостях никогда не был. Оно и понятно. Костя живет в Ясеневе, в Москве, а Сема и половина скаутов их клуба в — Узорове, это от Москвы километров тридцать. Он всегда удивлялся, как это они таскаются сюда в Беляево… В субботу-то еще ладно, а уж по четвергам после уроков… Впрочем, узоровцы пошли сюда за Семой. Он там в Узорове знаменитая личность. И Костя знал — почему. Общение с Семой, или правильнее с Семеном Владимировичем Никифоровым, только никто его так не называл, так вот, общение с Семой в течение года, и особенно в карельском походе, подняло Костино мнение об этом человеке на недосягаемую высоту. Он был необычен всем. Бывший москвич, сразу после школы попавший в армию в Афганистан, вернувшийся с кровавой и бессмысленной войны верующим человеком, он закончил два института (один из них литературный), продал московскую квартиру, купил на вырученные день-ги избу и поселился в Узорове, на родине своих предков. Там он существовал писательским трудом и водил дружбу со всеми пацанами этого села, являясь для них беспрекословным авторитетом. При этом никто из ребят никогда не называл его по имени-отчеству, все только: "Сема, Сема". Он был для них свой, а никакой не взрослый. Костя это хорошо почувствовал в походе и сам незаметно перешел с Семой на "ты".