– Может, вам пока не сообщили, но мы уже не семиклассники.

Дверь открывается, и помощница судьи Ноубла заводит нас в кабинет.

– Он сегодня не в духе, – предупреждает она шепотом. – Кое‑кто сегодня не получил своей дозы протеина.

Мы рассаживаемся и ждем позволения заговорить.

– Мисс Вассерштайн, – устало вздыхает он, – что у вас на этот раз?

– Ваша честь, мне хотелось бы включить в список следственных материалов обвинение в нападении, осуществленном Чарлзом Мэтьюсом в декабре семьдесят шестого года. Его можно отнести к мотивам преступления.

– Но, Ваша честь, это же предвзятое отношение чистой воды! – возмущаюсь я. – Мы говорим о мелкой стычке, которая произошла много лет назад и не имеет никакого отношения к предъявленным Мэтьюсу обвинениям.

– Не имеет никакого отношения? – язвительно переспрашивает Эмма. – А вы не потрудились узнать, кого ваш клиент тогда избил?

Она протягивает мне копию обвинения, которое я, получив, лишь просмотрел по диагонали, сочтя несущественным. И тут взгляд мой цепляется за имя пострадавшего: Виктор Васкез.

За полгода до похищения родной дочери и за три месяца до развода Эндрю поколотил мужчину, который впоследствии женится на его бывшей жене.

А это, по большому счету, таки мотив… А именно – месть. Еще бы, когда твоя жена трахается налево и направо, не успел ты переступить порог…

Судья собирает рассыпанные по столу бумаги в папку.

– Разрешаю, – говорит он. – Еще вопросы есть?

Эмма кивает.

– Ваша честь, мы все понимаем, что мистер Тэлкотт не сможет предоставить суду оправдательных фактов, а значит, будет строить защиту на оговоре Элизы Васкез.

Именно на этом я и планирую построить защиту.

– Я бы просила внести в протокол следующее: я искренне надеюсь, что этот суд не превратится в клеветническую кампанию просто потому, что адвокату нечем оправдать своего клиента.

Судья пристально смотрит на меня..

– Мистер Тэлкотт, не знаю, как там у вас в Нью‑Гэмпшире, Но у нас в аризонских судах запрещен подрыв репутации.

– Другое дело – обычный подрыв… – бормочу я себе под нос.

– Что‑что?

– Ничего, Ваша честь.

Эндрю, конечно, виноват со всех сторон, но должен же быть способ с этим совладать. Вся адвокатура работает по этому принципу: вы говорите, что клиент «невиновен», но имеете в виду, что он «виновен, только на это были причины». Затем вы беседуете с клиентом, и он снабжает вас подробностями своей несчастной жизни, призванными разжалобить присяжных.

Если, конечно, эти жалобные подробности не наскакивают на вас сами из‑за каждого поворота. Я вспоминаю учительницу, рассказавшую об угрозах Эндрю; вспоминаю, с каким самодовольным видом Эмма вручила мне обвинение в нанесении телесных повреждений. Интересно, какие еще детали, способные свести все наши усилия на нет, он от меня утаил.

– У вас есть тридцать дней, чтобы вытащить кролика из цилиндра, – говорит судья Ноубл. – Почему же вы еще здесь?

Когда Эндрю входит в наш приватный зал для переговоров, я поднимаю глаза.

– Давайте внесем это в список вещей, о которых нужно сообщать адвокату, из шкуры вон лезущему, чтобы вас оправдали: этому адвокату нужно сообщать, что в драке, за которую вас когда‑то судили, участвовал будущий муж вашей жены.

Он удивленно смотрит на меня.

– Я думал, ты знаешь. Его имя ведь указано в протоколе.

– Больше ни о чем не хотите упомянуть?

Он меряет меня долгим взглядом.

– Я увидел его, – признается он дрогнувшим голосом.