Я стараюсь не думать о том, что это действительно будет кто‑то покупать, стараюсь не думать о незнакомых людях, которым причиню вред. При этом я понимаю, что их здоровье – это цена, которую я плачу за свою безопасность, за то, что черные согласны меня «крышевать». Другой голос в моей голове без умолку шепчет: «Я же тебе говорил! Разрушил одну жизнь – почему бы не разрушить еще сотню других?»

Армия шпионов на воле становится руками и ногами нашей операции. Они покупают ингредиенты, готовят «фен», открывают нам с Компактным банковские счета. Я не хотел на этом наживаться, но Компактный настаивал – и я в итоге пошел на попятный. Я представляю, как пущу эти средства на то, чтобы оградить ровесников его сына от подворотен, – возможно, открою что‑то вроде дома престарелых, но только для подростков. Их отчаяние куда горше, чем отчаяние стариков.

И это возвращает меня к вопросу, не дающему покоя с первой минуты в тюрьме: если ты совершил ошибку, то каков объем компенсации за нее?

Компактный выискивает по разным блокам диабетиков, которые воруют шприцы из клиник, куда их водят на инсулиновые инъекции. Клиенты наши, в большинстве своем, предпочитают колоться, что создает повышенный спрос на иголки, но «фен» можно и курить, нюхать, подмешивать в кофе или сок.

Не успеваем мы подготовить первую партию, как Компактный уже показывает мне полный список покупателей.

В тот день, когда начинается отбор присяжных, мне выдают костюм и голубую рубашку. Я не узнаю эту одежду и, поглаживая мягкую ткань, думаю, не ты ли ее выбирала. Я настолько воодушевлен возможностью надеть хоть что‑то, отличное от тюремной робы, что не сразу замечаю, насколько огорчен Компактный.

– Цыпленок Майк не сможет принять товар, – говорит он.

Он подает мне письмо от зека из соседнего блока. Поскольку общаться друг с другом заключенным запрещено, письмо передали через третьи руки: кто‑то получил его на воле от Майка, затем отослал Компактному. В письме сказано, что Майк должен был пронести первую партию «фена» сегодня, когда пойдет в суд на оглашение приговора, но его адвокат перенес заседание – и теперь сделка не состоится.

– Ну что же, – говорю я, поразмыслив. – Я‑то в суд сегодня иду.

Для перевода в здание суда арестантов сковывают одной цепью. Под мышками мы несем свои альтер‑эго: джинсы и майки, рубашки и костюмы. По прибытии в здание оковы снимают, нам разрешают переодеться. Эрик забыл взять мне носки, поэтому приходится надевать только туфли на голые ноги.

В зал нас гонят как стадо и усаживают на скамью присяжных. К столу, где сидят адвокаты, нас будут вызывать по одному. Эрик еще не пришел, что не может не радовать: мне бы очень не хотелось, чтобы он видел то, что я намереваюсь осуществить.

По большому счету, какая разница, что ты делаешь: даешь рецепт, по которому сварят килограммы метамфетамина, или лично проносишь его в тюрьму – все равно ты виновен. Но участь активного участника процесса почему‑то все равно кажется мне позорнее.

Компактный сказал, что товар мне передаст подружка Блу Лока.

– Ты просто сиди, – напутствовал он меня, – и жди, пока товар сам к тебе приплывет.

Я сижу на скамье присяжных уже почти полчаса и наблюдаю, как адвокаты прибывают, обмениваются репликами, просматривают бумаги. Судьи пока не видно. Я восхищаюсь высоченным потолком, разлетом между стенами – всей этой незамысловатой казенной архитектурой, масштабы которой уже успел позабыть.