– За что вы были ранее судимы, мистер Хопкинс?

– Я однажды подрался и провел ночь в тюрьме.

– С кем вы подрались?

– С Виктором Васкезом. Мужчиной, за которого Элиза позже вышла замуж.

– Вы могли бы рассказать суду, что послужило причиной конфликта?

Я ковыряю трещину на деревянной панели. Час настал, но произнести эти слова оказывается труднее, чем я ожидал.

– Я узнал, что у него роман с моей женой, – с горечью в голосе сознаюсь я. – Я довольно сильно его побил, и Элиза вызвала полицию.

– И в свете этого происшествия вы опасались просить уполномоченные органы пересмотреть решение об опеке?

– Да. Я думал, что они посмотрят мое досье и решат, что я просто хочу отомстить Элизе.

– Итак, – Эрик поворачивается к присяжным, – вы уже пытались заставить Элизу пройти курс лечения, но безрезультатно. Законному решению вопроса препятствовали не зависящие от вас обстоятельства. Как же вы вышли из этого положения?

– Выхода не осталось. По крайней мере, я тогда так думал… Я не мог оставить Бетани в этом доме, не мог позволить, чтобы она и дальше жила такой жизнью. Я хотел, чтобы она жила, как все другие дети, – нет, даже лучше. И я подумал, что если заберу ее оттуда, то мы сможем начать жить заново. Что она еще достаточно маленькая, чтобы забыть первые четыре года своей жизни. – Я смотрю на тебя, ловлю твой беспокойный взгляд. – И как показало время, я был прав.

– Что было дальше?

– Я забрал Бет и поехал к себе домой. Собрал все вещи которые вместились бы в машине, и мы отправились на восток Эрик, как опытный гид, проводит меня по истории нашего бегства, по паутине лжи, по страницам учебника «Как изменить свою личность». Я отвечаю на его вопросы о нашей жизни в Векстоне – те вопросы, в которых его жизнь уже переплетается с нашей. И тут он доходит до заключительной части представления, отрепетированной с особой тщательностью.

– Когда вы увезли свою дочь, вы знали, что нарушаете закон?

Я смотрю на присяжных.

– Да, знал.

– Вы можете представить, что было бы с Делией, если бы она осталась с матерью?

Эрик и сам не надеялся, что этот вопрос пройдет. Разумеется, прокурор протестует.

– Протест принят, – говорит судья.

Эрик говорил, что хочет закончить на этом вопросе, чтобы присяжные сами додумали за меня этот невысказанный ответ. Но уже на полпути к своему столу он вдруг оборачивается.

– Эндрю, – говорит он, как будто кроме нас в зале никого нет, и задает вопрос, который терзал его все это время: – Если бы вы могли повернуть время вспять, вы бы поступили иначе?

Этот вопрос мы не репетировали, хотя важнее его, пожалуй, вопроса нет. Я поворачиваю голову, чтобы смотреть прямо тебе в глаза. Чтобы ты поняла: все, что я в жизни говорил и о чем умалчивал, было ради тебя, тебе во благо.

– Если бы я мог повернуть время вспять, – отвечаю я, – я поступил бы точно так же.

IX

Но что останется на память обо мне?

Лишь ощущение моих костей в твоих руках.

Энн Секстон.

Хирург

Эрик

А может, я и не проиграю это дело.

Ясно, что Эндрю преступил закон, он сам это признает и ни в чем не раскаивается. Но несколько присяжных ему симпатизируют. Одна латиноамериканка, которая расплакалась, когда он рассказывал о детстве Делии, и старушка с седыми кудрями, которая сочувственно кивала в такт его словам. Двое присяжных – подумать только, двое! – а внести смуту может и один.

С другой стороны, Эмма Вассерштайн еще не нанесла удар.