|
Я больше не разговаривал на эту тему ни с милордом Жилем, ни с Жаном де Краоном. И, насколько мне известно, никто другой тоже. Смотритель замка отвернулся, его глаза были прикованы к рукам, которые лежали на столе, словно он рассчитывал, что они помогут ему удержаться на месте. – Он очень тяжело дышал, мадам. Он почти ничего не сказал, кроме того, что обнаружил пропажу Мишеля. Так что я не знаю точно, в каком состоянии он находился в тот момент. Но Жан де Краон утверждал, что он был очень расстроен. По выражению лица Марселя я видела, что в глубине души у него прячутся какие-то темные мысли, он хотел что-то мне сказать, но не мог. – Месье, вы можете говорить со мной совершенно откровенно. Я больше не служу милорду Жилю, теперь моя душа и верность отданы Богу. Не бойтесь, что я вас выдам. – Мадам...– проговорил он. – Что бы вы мне ни сказали, вашей вины в случившемся нет. Его взгляд на несколько мгновений обратился в пустоту, а потом снова повернулся ко мне. – Простите меня, мадам, но мне показалось, что я видел, как милорд мимолетно – на короткую долю секунды – улыбнулся. – Улыбнулся? В каком смысле? – Ну, словно он... счастлив или чем-то доволен. Об этом я ничего не знала, ведь в тот момент горе и страх захватили все мое существо. – Я помню, что подумал о двух вещах в тот день, – услышала я голос смотрителя.– И обе меня удивили. Во-первых, мне показалось странным, что милорд обернулся и не увидел у себя за спиной ни мальчика, ни кабана. Логично было бы предположить, что кто-то там находился. Но никого... Маловероятно. – А вторая вещь? Он нервно откашлялся. – Я помню, мне показалось, будто милорд, скорее... возбужден, чем расстроен. Тогда становится понятной его улыбка. Я достала платок и, не смущаясь, принялась вытирать слезы. – А вы не заметили на одежде милорда крови? Он помолчал, пытаясь вспомнить, и через несколько мгновений сказал: – Заметил. На плаще, где-то в районе живота. Впрочем, вся его одежда была в беспорядке; я решил, что он упал и поранился, а потом вытер руки о плащ. На руках у него тоже была кровь, но я видел, что они порезаны и разбиты. Он сказал, что бежал через лес, не разбирая дороги и не обращая внимания на ветки. Мне его объяснение показалось разумным. Он сам это сказал, не дожидаясь вопросов. Когда я увидела его руки несколько дней спустя, все ладони были в корках. Повитуха наложила повязку с мазью, чтобы они быстрее зажили, но милорду сначала не удавалось сжать руку в кулак из-за одного особенно глубокого пореза на правой ладони. И он ни за что не хотел показать мне свои раны; говорил, что разжимать кулак ему больно, а у меня не осталось сил протестовать, так глубоко я погрузилась в свое горе. Я откинулась на спинку стула и попыталась вспомнить, во что был одет Мишель в тот день; подробности, запрятанные глубоко в моей собственной памяти. На поверхность всплыло изображение синего плаща и желтой туники. И то и другое наверняка отдали какому-нибудь бедному родственнику, если кровь не удалось отстирать. Никто из прачек про это не говорил, и мне стало интересно, попала ли к ним в руки эта одежда. – И никто из лесников, находившихся в тот день поблизости, не слышал никаких необычных звуков. Все знали, что случилось в лесу, но никто не пришел, чтобы рассказать об этом. Да, я ничего не слышала ни про каких свидетелей. Мой сын был храбрым мальчиком для своих лет, обожал приключения и обладал силой воли – он не сдался бы просто, встретившись с диким кабаном. Он бы бросился бежать, кричал бы, попытался отбиться. Он не умер бы без сопротивления. |
