Такая вот политика получается, понимаете. Деревенская политика, в которой, так же, как в международной, разбираться надо уметь, и без которой никуда не денешься. В международной политике мы, может, и профаны, а в нашей деревенской поднаторели достаточно, чтобы предсказать: если то-то и то-то произойдет, то такие-то и такие-то слухи и сплетни вокруг этого разбегутся, и к таким-то и таким-то последствиям эти слухи и сплетни приведут.

Другое дело, интересное и удивительное, что Татьяна в этой деревенской политике настолько соображала, чтобы верный ход избрать.

Вот я и говорю, что эту картину мы с Гришкой без дальних слов промеж себя представляли, и не было нам надобности рассусоливать, что там к чему.

Так Гришка, угукнув, подумал ещё и сказал:

— И все-таки, что-то тебе в этой идее не нравится, да?

— Ну, как тебе сказать… — тут мне пришлось задуматься, как бы поточнее объяснить, что я чувствую. — Мне не нравится, что все слишком складно подогнано. Это сам знаешь, как в нашей жизни бывает: если ты все просчитал, до последней тютельки, и план у тебя такой хороший, что залюбуешься, и все в нем учтено, то, как начнешь его исполнять, жизнь обязательно какую-нибудь пакость подбросит, которая весь твой план под откос пустит, от паровоза до последнего вагончика, и хорошо еще, если сам из-под обломков выберешься целым и невредимым. Так вот, не нравится мне, что в этом плане все слишком плотно подогнано, без пустых мест, на которых написано: "здесь можно притормозить и неожиданности расхлебать". Вот, пожалуй, главное, что меня не устраивает. И из-за чего мне несколько беспокойно.

— Философ ты, батя, — вздохнул Гришка. — Правильно тебя окрестили. А мне вот о другом думается. Не кажется тебе, что у Татьяны свои задние мысли имеются, что есть у неё свой интерес, который она никому не открывает, и что есть свой план, второй, непонятно куда и как завернутый, и что тот план, что она нам предложила, только как прикрытие этому основному плану ей важен? Мы вроде как пешки получаемся…

— Это уж как пить дать! — усмехнулся я.

— Ты это понимаешь? И так спокойно к этому относишься?

— А чего ж мне из-за этого нервничать? Это понятно, в чем её интерес. Она знает, что за этот дом можно хороший куш оторвать, и ей надо докопаться, в чем этот куш заключается. Может, она нас как наживку для бандитов использует, чтобы подманить их поближе и вытрясти из них все сведения. На её любовника и на батьку её любовника бандюги с радостью навалятся, чтобы через нас её достать. Тут-то она их и амкнет! Но в такой случае ей надо, по её игре, чтобы наживка целой и невредимой оставалась, чтобы с нами ничего не случилось. Есть и другой вариант. Мы ей нужны просто как дополнительная физическая сила, как подмога на всякий авось. Хоть она и на многое способна, но может побаиваться, что одна не сладит. Но и тогда она нас беречь будет: ведь нас мало, каждый человек на счету. Так что, как видишь, куда ни кинь, а беспокоиться нам не о чем.

— Угу, — опять буркнул Гришка. — Защищать, это ладно. Сбегать — это и не по-мужски, и… и, защищая её, мы ведь и Катерину защищать будем. Они с Татьяной сейчас получаются одной веревочкой повязаны, так?

— Все так, — сказал я.