Убийцы-незнакомцы, совершавшие более одного преступления, иногда мотивировались чувством отверженности, но Уиклоу любила мать, даже после того, как она узнала о его преступлениях, и он утверждал, что не испытывал нужды в романтическом взаимодействии как с мужчинами, так и с женщинами, так что отверженность не могла стать его мотивацией. Секс с жертвой зачастую становился первичным фактором, согласно словам доктора с кучей букв после его имени. Он даже привел примеры, в которых убийцы занимались с жертвами сексом после их смерти, но Уиклоу это было не интересно, и он никогда таким образом не нападал на свои жертвы.

Брэдшоу повернулся к другой книге и прочитал воспоминания заключенных убийц. Некоторые убивали из гнева, но воспоминания Уиклоу об его убийствах были лишены этой эмоции. Он не имел определенной злобы против детей или же по отношению к определенной этнической группе или религии. Он не пытал жертв ради своего удовольствия, предпочитая чистое убийство посредством удушения. Он не видел в своих жертвах зла или грехов, он не пытался предотвратить их взросление и превращение в нечто, что в конечном счете станет злым. Его никогда не оскорбляли и не задевали дети, которых он убил.

Как раз тогда, когда Брэдшоу начал задаваться вопросом, найдет ли он что в этих книгах, сравнимое с преступлениями Уиклоу, он натолкнулся на параграф, берущий начало из интервью с бывшим рабочим завода, превратившимся в Штатах в серийного убийцу. Мужчина таил злобу на общество и, чем больше Брэдшоу о нем читал, тем больше начинал видеть параллели между «белым воротничком» из Мичигана и Уиклоу. Состояние ума мужчины, когда тот совершал свои убийства, и то, как он объяснял их, приводил причины своего разгула, заинтриговали Брэдшоу. Тогда он задался вопросом, возможно ли, что он приблизился к ответу.

Дэнни был прав. Они не могли ничего добиться от Кевина. Не поначалу. Позвонив в дом, в котором тот жил с бабушкой, они были поприветствованы пожилой леди, сказавшей им:

― Он снова ушел в поля или рыбачит на озере.

Коротким кивком она показала куда-то за участки, примыкающие к небольшой террасе с одноэтажными домами.

― Озере? ― переспросила Хелен, не видевшая, чтобы оно было обозначено на карте в штабе полиции.

― Да, на озере, ― пожилая женщина повторила снова так, будто Хелен была недоразвитой.

― Старая гравийная яма, ― подсказал ей Том, ― бывшая затопленной, когда река вышла из берегов тридцать или больше лет тому назад. Люди ходят туда рыбачить.

И Хелен задалась вопросом, есть ли во всем графстве Дарем хоть одна деревня, о которой он ничего не знает.

― Через пятнадцать минут он вернется, чтобы выпить чая, ― произнесла старуха.

Они решили подождать в машине.

― Итак, как у вас дела с Леной? ― Хелен спросила Тома так, чтобы это прозвучало обычной беседой.

― Хорошо.

― Просто ты не часто о ней упоминаешь.

― Я думал, это больная тема.

― Конечно же, нет. Мне жаль, если я показалась...

― Моей мамочкой? ― предложил он.

― Я не твоя мамочка.

― Могу я получить письменное заверение?

Какое-то время они сидели, наблюдая за территорией, которую Кевину придется пересечь, чтобы прийти домой за чаем. Они говорили о деле и о возвращении к совместной работе с Йеном Брэдшоу.

― Мне нравится Йен, ― сказала Хелен.

― Он не меняется, ― заметил Том.

― Что ты имеешь в виду?

― Всегда выглядит так, будто вся тяжесть мира на его плечах, и он такой чертовски цепкий. Дайте ему что-нибудь расследовать, и он не найдет покоя, пока не доведет дело до конца.

Хелен многозначительно на него посмотрела.

― Что? ― спросил он.

― Ты только что описывал себя.

Он не был уверен, что на это ответить, так что просто спросил:

― Ты скучаешь по Ньюкаслу?

― Немного, я все еще могу поехать туда, но мне нравится Дарем.