Она улыбнулась, глаза ее были почти закрыты.

– Хоть я и не мазохистка, – прямо ответила она, – мне нравится, когда со мной обращаются властно… Не грубо, но властно.

Тело ее было длинным, грудь высокой.

Когда он ею овладел, большие стенные часы пробили одиннадцать ударов.

Она научила его целоваться и была несказанно удивлена, когда Майкл признался, что целует женщину первый раз в жизни, что никогда раньше не касался женской груди. Она рассмеялась – не над ним, а вместе с ним. Сэффорн заставила и его засмеяться, зацеловав с головы до пят.

Он точно знал, когда надо остановиться. Чувствовал тот момент, когда наслаждение переходит в раздражающий зуд. Он остался внутри в том же состоянии напряжения, но, опершись на ладони, ослабил давление своего тела, не сводя взгляда с ее лица. Женщина раскрыла глаза и улыбнулась ему. Теперь ее пальцы гладили его спину. Тело ее чуть заметно вздрагивало, не давая уйти только что испытанному блаженству. Она продолжала наслаждаться, ощущая его в себе.

– Почему ты не кончил вместе со мной? – прошептала она.

– Обо мне не беспокойся, все будет в порядке… продолжай двигаться, как теперь… делай точно то же самое, что и теперь – не больше и не меньше.

Он почувствовал, как мышцы ее сжались, обхватив его сильнее. Он при этом оставался совершенно неподвижен. Несколько следующих минут они не сводили друг с друга глаз, лица их разделяли лишь несколько дюймов.

Потом она увидела, как расширились его зрачки, грудь его наполнилась воздухом так, что вдавила ее в подушку. В то же мгновение женщина почувствовала, как ее наполняют соки его тела.

– Подумай о чем-нибудь, что тебе не нравится, о чем-то, что ты просто ненавидишь.

На лице его отразилось удивление. Он плавно и ритмично двигался внутри нее. Прерывисто дыша, она чуть отстранила его от себя.

– Но почему?

Он тоже быстро дышал. Плоть его была подобна готовой разорваться бомбе с тикающим часовым механизмом.

– Думай о самой для тебя противной вещи, – снова прошептала она. – Быстро!

Одной рукой она как тисками сдавливала ему шею, другой направляла его движения, впившись ему в ягодицу.

Он подумал о шпинате. Шпинат Майкл терпеть не мог. В приюте его слишком часто заставляли есть эту зеленую кашу. Если он отказывался, его оставляли без сладкого.

Мысль о шпинате позволила ему продержаться еще три минуты, и этого оказалось достаточно. Он ощутил пробежавшую по ее телу дрожь, почувствовал, как ее длинные ноги обхватили его, а руки сжали еще сильнее. Сразу вслед за ней он испытал такое же острое ощущение.

– Вот так это и должно всегда происходить, – позже сказала она.

Застегивая рубашку, он взглянул на часы.

– Через пять часов я улетаю из Вашингтона, – сказал он, – а еще через три – из Штатов.

– Ты ведь вернешься?

– Возможно. Но скорее всего ненадолго.

– Если вернешься, позвони мне.

В голосе ее звучал не вопрос, а утверждение.

Он завязывал галстук.

– Обязательно.

Она улыбнулась, но ее лицо тут же приняло серьезное выражение. Женщина перекатилась на постели, чтобы быть ближе к нему, взглянула на него и сказала:

– Кризи, мне было очень хорошо. Я почувствовала что-то вроде потрясения. Тебе как-то удалось заставить трепетать каждый нерв моего тела… Но эмоционально я была пуста.

Узел галстука был завязан. Он сверху взглянул на нее. Ничего не выражавшие глаза на изборожденном шрамами лице.