Гилберту хотелось от скуки узнать, как называет саксонская шлюха Уолтера, то, что между ними произошло.

— Да, миледи, — признался Уолтер. — На лице его появилось странное выражение. — Кажется, моя давнишняя мечта вот-вот осуществится.

Гилберт тяжело опустился на табурет, с отвращением вздохнул.

Мария, которую он теперь разглядывал через пелену тумана, казалась ему еще более привлекательной, чем прежде. В глазах ее заиграли искорки от улыбки, а все черты лица озарились удовольствием.

— Как чудесно быть влюбленным, Уолтер. Теперь ты можешь жениться и построить дом. Или же я хватила через край?

— Я еще не думал о женитьбе, — медленно ответил Уолтер, — но может быть, она не помешает. Тогда мне не придется опасаться потерять ее.

— Ах, Уолтер, она тебя очень любит, уверена в этом, — упрекнула его Мария. — Пока ты можешь потребовать небольшой дом, до тех пор, когда мы построим замок.

— Благодарю вас, миледи, но у нее есть собственный дом.

Гилберт попытался сесть прямее, но это потребовало от него слишком больших усилий. К тому же у него в ушах звенело от грубого, лающего голоса Уолтера. Почему это Мария должна вся светиться от счастья из-за возможной женитьбы Уолтера, но стоит ему лишь напомнить ей о своей собственной, как вся она прямо-таки изнывает от отчаяния.

— Мне показалось, что ты превратился в привратника, — сказал он, повернувшись к Уолтеру. — Если тебе нравится такая работа, то и исполнять ты ее должен ревностно. Кто же домогается нашей компании?

— Пара тощих монашенок, — ответил Уолтер.

Странное выражение на лице не покидало его, хотя он все время улыбался Марии. — Они там гуляют во дворе, хлопая своими сутанами, словно две черные вороны крыльями, щебечут, что намерены попросить через пару дней об одолжении. До этого они готовы переночевать в конюшне. Они утверждают, что конюшня вполне подошла для матери Христа, и их вполне устроит.

— Монахини… — Мария глубоко вздохнула. — Я, конечно, должна была этого ожидать, но все же надеялась… — Она, покачав головой, пожала плечами. — Отец Бруно снимет с меня голову, если я их устрою в конюшне. Они должны стать нашими гостями и расположиться здесь, в зале.

Убывающее успокаивающее воздействие мази лишало Гилберта сил, и он не мог сосредоточиться и проанализировать причины нежелания со стороны Марии оказать приют двум дочерям Христовым, особенно сейчас, в предпасхальный период. Кровь снова закипала в нем, лишая его жизненной энергии. У него оставались лишь силы, чтобы кивнуть в сторону Марии и сделать рукой незаметный знак, заранее обговоренный сигнал своему оруженосцу, чтобы тот возобновил строгую слежку за Марией. Ему больше не хотелось размышлять над этим навязчивым, смешным образом, — рука Марии со сжатыми в щепотку пальцами, поднятая вверх, словно голова змеи, которая погружает свои ядовитые зубы прямо ему в шею.

Хотя Мария иногда и думала об этом, теперь она была уверена, что сам Бог настроен против нее. Другого объяснения не придумать.

Почему в противном случае, в тот самый день, когда зелье Эдит продемонстрировало обещанный ею первый результат, Гилберт должен рухнуть в ее объятия на глазах у Ротгара? И почему тогда, когда он находится под воздействием мази, явились сюда эти две монахини, чтобы воспрепятствовать ее намерению немедленно бежать отсюда к своему возлюбленному? Может, Эдит ее предала? Но если это так, то что же в таком случае можно сказать о мази? Может, Гилберт внезапно впал в сонливое состояние вследствие вполне естественной реакции организма на изматывающие рыцарские обязанности?

Ее воспитанные манеры требовали, чтобы она приветила монахинь, предоставила в их распоряжение зал, предложила пищу.