— Я просто схожу с ума от любви к своему мужу, — прошептала Эдит. Пусть теперь они поступают, как хотят. Мария задрожала от удивления, а в глазах аббатисы промелькнула тень корыстолюбия и нескрываемой надежды. «Придется подождать», — подумала она, затаив на несколько секунд дыхание. — Он не может владеть тобой. Ты принадлежишь только нам.

— Вам абсолютно наплевать на меня, — сказала Эдит, вдруг понимая, в чем здесь дело. — Вам нужна не я, а мое приданое.

Аббатиса бросила на нее изумленный взгляд, покраснев до корней волос, словно ее поймали на месте преступления, но она довольно быстро пришла в себя. — Оно было обещано нам, — сказала она, бросая вызов Эдит. — Мы обладаем на него всеми правами. Вначале этот грубиян Ротгар Лэндуолдский похитил тебя. Затем эти норманнские свиньи отобрали у нас все, ничего не давая взамен. Мы не выступали с оружием в руках против герцога Вильгельма. Нас ничто не в силах переубедить, — ты должна вернуться к нам девой и постричься в монахини.

— Хватит! — закричала Эдит. В глазах ее засверкали навернувшиеся слезы, она вся дрожала, осмелившись говорить с настоятельницей в таком тоне, но поток ее праведного гнева, казалось, затопил все ее существо. Ей надоело, что ее таскают взад и вперед, словно она была не женщина, а лишь ведро у колодца, наполненное до краев тем, чего они так жадно лакали.

— Вы правы. Ротгар на самом деле меня похитил, но лишь разразившаяся война не позволила ему жениться на мне и забрать мои земли. Ты, Мария, поступила точно так же. И вы, матушка, нисколько не лучше их обоих. — Она смахнула слезу из уголков глаз. Аббатиса с Марией уставились на нее с таким выражением на лице, словно у нее внезапно выросло три головы, и это еще только больше укрепило ее решимость. — Идите-ка все вы к дьяволу! То, что у меня есть, то, что было, принадлежит моему мужу. А ему наплевать на приданое, на земли, на богатство. Он… он считает меня привлекательной и ему нравятся мои волосы!

Зажав рукой рот, чтобы не разрыдаться при всех, Эдит стремглав выбежала из зала. Она бежала к Хью. Неужели это правда? Неужели у монахинь есть права, права на ее собственность и только потому, что Хью не мог исполнять своих супружеских обязанностей?

Он поднял на нее глаза, когда она вошла в их святилище. Фен, заметив ее покрасневшее лицо, ее вздымающуюся грудь, с понимающей улыбкой выскользнул из спальни. Тяжело дыша она задвинула дверь широкой доской, — теперь в комнату никто не мог войти. Несколько свечей довольно ярко освещали ее. Хотя здесь было ужасно холодно, Хью сидел, опершись спиной о спинку кровати, голый по пояс, небрежно накинув волчью шкуру на бедро и ноги. Прыгающее пламя свечей отражалось у него на груди, превращая его коричневатые волосы в золотистые, очерчивая мускулистые контуры его тела, которые говорили о том, как много ему приходилось заниматься физическим трудом.

— Э… Э… Эдит?

Появившаяся у него на губах улыбка сразу же согрела ее лучше всякого солнца. Его глубокий, богатый тонами голос, освобожденный от эффектов его «дозы», пробудил где-то внутри нее незнакомое томление. Нет, она не расстанется с ним.

— Ну-ка повтори, Хью.

— Эдит, моя жена.

— Правильно, — сказала она, распуская на ходу волосы, и быстро она прыгнула к нему в кровать.

Может, оттого, что монахини сами были девственницами и поклялись сохранять свое целомудрие во имя Христа, они не понимали истинного значения тех воплей от удовольствия, глухих постанываний, мужских криков триумфатора, доносившихся до них из спальни Хью и Эдит. Намереваясь съесть как можно больше в Лэндуолде, они сидели, склонив голову, над своими досками с нарезанным мясом и уже не рассуждали перед Марией о целомудренных невестах, аннулированных браках или правах на собственность.