Мария была не против немного поболтать, чтобы развлечься, а также не слышать страстных звуков, доносящихся сюда из соседней комнаты, и вообще позабыть о беге времени. Этот негодяй Филипп, где он сейчас, задавала она себе вопрос, когда заполнившие холл сладострастные звуки не оставляли никакого сомнения в том, что Хью де Курсон все еще мужчина, да еще какой. «Пусть расскажет об этом Вильгельму», — подумала она.

Но эта радостная мысль блекла, когда появилась у нее уверенность в том, что с каждым новым куском, который монахини отправляли себе в рот, Гилберт все больше отдавал себе отчет в том, что здесь происходит. Еще один сеанс врачевания мог лишь усилить его подозрения, вызвать такую реакцию в крови, с которой он мог и не справиться. Сердце ее радостно забилось, — может, уже через день она сможет повидаться с Ротгаром.

Норманнские рыцари, один за другим, оставляли их. Даже Уолтер, бросив загадочный взгляд в ее сторону, явно возбужденный похотью своего господина, зашагал по холлу по направлению к двери, за которой его ждала любовь его дамы. Он остановился, пытаясь что-то разглядеть.

— Кто идет? — послышался негромкий окрик. Из затемненного угла вышел оруженосец Гилберта, жестом указывая на Марию. Этот подлец здесь следил за ней, но Уолтер не стал связываться с ним и, пожав плечами, пошел дальше.

Эта сцена тоже не привлекла внимания монахинь. Чему тут удивляться? Обрамлявшие лица складки их головных уборов были похожи на шоры, которые рыцари используют, чтобы закрыть боковое зрение своих коней. Только вспышка огня, осветившая глаз, или крепкий белый зуб, вгрызающийся в ломоть хлеба, говорила о том, что в этом обтянутом черной шерстяной материей пространстве находилось чье-то лицо.

Наконец, с громкой отрыжкой, не свойственной скромным монахиням, аббатиса отодвинула от себя доску с мясом. Сестра Мэри Целомудренная нехотя последовала ее примеру. Гилберт, вздохнув, заерзал на табурете.

Хотя она никогда бы не заснула после столь обильной пищи, Мария, указав на свой спальный альков, сказала:

— Можете разделить со мной мою кровать, сестры. В моем алькове вас никто не побеспокоит.

— Мы захватили с собой тюфяки, — начала было сестра Мэри Целомудренная, но суровый взгляд аббатисы заставил ее замолчать.

— Там достаточно места для нас троих? — поинтересовалась настоятельница.

— Не думаю, — ответила Мария. — Но прошу вас, не беспокойтесь обо мне. Сегодня ночью мне нужно о многом поразмыслить.

— Да, дочь моя, это просто необходимо сделать, — сказала аббатиса. Она посмотрела на горшочек с мазью, на Гилберта, дверь, ведущую в комнату Хью, откуда теперь доносился беззаботный веселый смех. Но мысли ее, возникающие от такого осмотра, от этих звуков, были надежно скрыты у нее в голове за ее плотным головным убором, который был в этом отношении столь же надежным, как и шлем рыцаря, закрывающий его лицо от ударов врагов.

— Захватите свечи, сестры.

Сестра Мэри Целомудренная сразу протянула обе руки. Аббатиса мягким движением сжала ей пальцы на свободной левой руке. — Достаточно одной, дочь моя. Мы привыкли раздеваться в темноте.

Монахини задернули за собой гобелен Марии. Слабый свет от мерцающей свечи пробивался через щель между полом и краем гобелена. Мария наблюдала за полоской света и сразу заметила, как она потемнела и оттуда высунулся край черного одеяния, — вероятно, одна из монахинь сбросила свою сутану, не удосужившись даже аккуратно ее свернуть.