— И брат мой жив.

— Хочется надеяться, — отозвался Эдвин. Все они широко разинули рты, когда он, издав дикий радостный вопль, высоко подпрыгнул и шлепнул по соломенной кровле, чтобы счастье ему не изменило. Мария! Известие об этом, несомненно, утолит ее боль, которая чувствуется у нее в глазах. Сегодня ночью, когда он будет сжимать ее в жарких объятиях, он все подробно ей объяснит.

— Для чего вы это сделали? — спросил он, чувствуя, как в глупой ухмылке широко расплываются его губы.

— Чтобы спасти тебя, само собой разумеется, — сказал отец Бруно. — Вы сами все делали так неумело.

Потом Эдвин объяснил ему все по порядку.

— Ты находишься здесь, ты выскользнул из их цепких рук, и теперь вправе воспользоваться своей свободой. Мы все вместе разработали этот план втроем, сегодня утром. Моей бедной девочке пришлось наверняка крепко стиснуть зубы, чтобы преодолеть дикую боль от этих повреждений.

«Никогда еще ни один человек, — подумал про себя Ротгар, — не оценивал так низко благородную попытку спасти его». Он попытался изобразить на лице благодарную улыбку, чувствуя себя виноватым перед Эдвином за то, что заставляет его так долго ждать, перед отцом Бруно, гордо выпячивающим грудь, перед Хелуит с ее искаженной от боли улыбкой, но ему ужасно хотелось, чтобы они уехали оттуда без него.

— Мы также решили, что Эдвин, пока тебя не будет, должен играть вашу роль, притворяться, что он и есть Ротгар, — сказал отец Бруно. — Ведь вы так похожи. Если повезет, то они не догадаются о подмене.

Ротгар очень сомневался в успехе такого плана, но все может быть, тем более, что тот человек, который обладал самыми сокровенными знаниями о чертах его лица, о всех частях его тела, будет далеко отсюда, рядом с ним. Хью вообще едва ли хорошенько его рассмотрел, а Уолтер вряд ли станет интересоваться сельскохозяйственной деятельностью какого-то крестьянина. В таком случае оставался один Гилберт.

— Должен заметить, что Хелуит обладает значительно большей силой и мужеством, чем многие мужчины, — сказал он, стараясь отделаться от всех своих сомнений и сожалений. — Он по-братски коснулся грубой руки Эдвина. Расскажи-ка, как тебе удалось восстать из мертвых.

Слушая Эдвина, Ротгар, казалось, вновь переживал неудачную военную кампанию, которую он провел рядом с Гарольдом: гул битвы, вызывающий удушье, медный привкус крови, страх и боль, звериными когтями вонзающиеся в души воинов, когда на них обрушивается дождь норманнских стрел, от которых падают на землю их товарищи по оружию.

— Норманны подумали, что я мертв, — сказал Эдвин. — Я видел, что все, все потеряно. Поэтому встал и пошел домой.

По дороге назад он присоединился к группе разбойников, которые грабили все, что попадалось под руку, чтобы остаться живыми, причиняя немалый урон попадавшимся им на пути норманнам.

— Те, из последнего отряда, с которыми мы схватились, нагнали меня и, связав, бросили в вонючую яму, которую они называют «забвением», неподалеку от Кенуика. — Эта яма была лишь высохшим колодцем с абсолютно отвесными, гладкими стенами. Даже кошка не смогла бы добраться до его сруба. Клянусь тебе, Ротгар, бывали такие моменты, когда я был готов отдать жизнь за глоток свежего воздуха, глоток воды.

— Понимаю тебя, брат, — сказал Ротгар. — Кажется, нам обоим посчастливилось убежать из этих норманнских дыр.

— Да, я вышел оттуда свободным человеком, — продолжал Эдвин.

— Можешь себе представить? Один из их священников сказал, что нас следует отпустить на волю, перед Пасхой. Он привел в пример имена нескольких разбойников, которых освободили во времена Христа, и сказал им, что норманны не могут быть менее милосердными.