Потом Ротгар ее поцеловал.

От него тоже разило вином, само собой разумеется, но это был пьянящий, сладкий запах, и она испытывала жгучее желание прикоснуться к его губам, чтобы его еще раз ощутить. Его губы, твердые, требовательные, сильно прижимающие ее собственные, теребящие их шутливым посасыванием.

Он тоже полгода не видел женщины, если верить его словам, но все же он удерживал под контролем свою похоть, о чем свидетельствовал каждый напрягшийся мускул. А его язык, жаркий, желанный, ласкающий ее собственный, до тех пор покуда у нее во второй раз за день не подкосились ноги от прикосновения к ней мужчины.

Боже, как все иначе, все не так.

— Почему? — шептала она, когда он еще крепче прижал ее к себе, не позволяя опуститься на пол. — Почему я так все чувствую? Почему этого никогда прежде не было?

— Ах, Мария. — Он зарылся лицом в ее волосы. — Ты даже не представляешь, как ты красива, одного брошенного на тебя взгляда достаточно, чтобы воспламенить королей, не говоря уже о безземельных деревенщинах вроде меня. Но я ведь тоже не каменный, — сказал он, направляя ее руку к себе между ног, к той части тела, которая, несомненно, опровергла его высказывание. — Сегодня ты будешь принадлежать мне.

— Да, ты со мной. Когда в твоих глазах появляется одинокая слезинка, я мгновенно забываю о всех своих бедах. Одного намека на грозящие тебе невзгоды достаточно, чтобы я ринулся на твою защиту. Забирай мои земли, топчи мою гордыню, преврати меня в тряпку перед моим народом, — нет, только одна ведьма может сделать все это таким несущественным, а важным только одно, — вот это. Он раскачивался, прижимаясь всем телом к ней, сжимая свободной рукой ее грудь, раздражая сосок.

Она хотела чувствовать его руки, губы, язык, всего его над собой, хотела, чтобы его раскаленный, дрожащий мужской ствол проник в нее, зарылся в ее глубинах. И все же она не хотела в этом признаваться, если он соблазнял ее, не испытывая такой же, как она, страсти, в своем сердце.

— Ротгар, — сказала она, тяжело дыша, пытаясь объяснить ему свою непристойную возбужденность, — мы должны подождать… не то погаснет костер… погаснет вот сейчас.

Он только застонал в ответ.

— Да, я пытаюсь отпустить тебя, но у меня ничего не выходит.

По ней пробежала волна ликования. Он не хотел ее выпускать из объятий! Он хотел ее, этот красивый, дразнящий воображение, смеющийся, терзающийся человек, — он хотел ее.

— Ротгар… — прошептала она, так как ей хотелось так много рассказать ему, но она не могла этого сделать.

При упоминании его имени он издал какой-то первобытный вопль, который, кажется, застрял у него в горле. Своими пальцами, которые обладали такой невероятной мягкостью и одновременно пылали жаром, — она это чувствовала при их прикосновении, — он задрал ей платье, оголив ноги, оголив самые интимные ее места, впился в них взглядом. И снова мучительно застонал, когда Мария сделала то же самое, — когда она проникла рукой в его плотные трусы и проворными пальцами извлекла из-под грубой материи его набухший ствол наружу.

Она бросила удивленный взгляд на то, что ей удалось выпростать, вспоминая при этом сухость и жесткую боль, которые всегда сопровождали первый тычок Ранульфа после долгих месяцев воздержания.