Переговоры приняли серьезный оборот, хотя их и замедлял неуклюжий перевод. Цезарь едва сдерживался, чтобы не прогнать прочь бестолкового толмача и не поставить на его место быстрого и сообразительного Адана. Однако делать этого было нельзя, а потому час тянулся за часом, и вот уже за спиной, над горами, показалась ярко-оранжевая луна. Судя по всему, терпение Мхорбэйна тоже лопнуло, и, так и не дождавшись, пока переводчик справится с очередным предложением, вождь махнул рукой и сам заговорил на чистой латыни, да еще и с очевидным римским акцентом.

— Хватит с нас услуг этого глупца. Я прекрасно понимаю твои слова и без его помощи!

Открытие развеселило Юлия, и он от всей души расхохотался.

— Правда, он убивает мой язык. Но кто же научил тебя речи Рима?

Галл пожал плечами.

— Едва появившись в наших краях, Марк Антоний разослал своих людей во все племена. Мало кому из них довелось остаться в живых, но я не убил учителя. Вот этот несчастный постигал латынь у того же римлянина, да только плохо. Способностями к языкам он, конечно, похвастаться не может, но, кроме него, мне некого было предложить.

Теперь уже разговор пошел значительно быстрее, и Юлий не переставал удивляться попытке вождя скрыть свое прекрасное знание языка. Может быть, этот умный человек догадывается и о той роли, которую играет на переговорах Адан? Все возможно. Вождь, несомненно, отличался проницательностью, и Юлий постоянно ощущал на себе его оценивающий взгляд.

Когда наконец соглашение было достигнуто, Цезарь поднялся и положил руку на плечо Мхорбэйна. Под толстым шерстяным плащом ощущались твердые мышцы. Галл был в большей степени военным предводителем, а не магистратом, во всяком случае в понимании римского консула. Проводив гостя туда, где его ждали лошади, Юлий вернулся к Адану.

— Ну и что же? — поинтересовался он. — Много ценного я упустил, пока вождь не потерял терпение?

Адан улыбнулся любопытству полководца.

— Мхорбэйн спрашивал переводчика, хватит ли у тебя сил остановить гельветов, и тот ответил, что это вполне возможно. Все остальное ты и сам слышал. У галлов нет выбора: если мы им не поможем, все их стада окажутся съеденными этими захватчиками.

— Прекрасно. Я прямо на глазах превращаюсь из чужестранного завоевателя, не менее опасного, чем гельветы, в благородного римлянина, готового прийти на помощь дружественным племенам. Обязательно подчеркни это обстоятельство в эпистоле. Пусть мой народ знает о тех благих делах, которые мы здесь вершим.

— А это важно? — наивно поинтересовался Адан.

Юлий улыбнулся.

— Ты даже не представляешь, насколько важно. Гражданам вовсе не интересно знать, как именно завоевываются страны. Им приятнее думать, что враждебные армии падают ниц не перед нашей силой, а перед нашим нравственным превосходством. Приходится действовать осторожно, даже несмотря на мандат сената. Если власть в Риме вдруг покачнется, меня призовут обратно, и тогда уж непременно найдутся недоброжелатели, готовые любым способом очернить консула. Так что отошли доклад, а в придачу отправь столько денег, чтобы его читали на каждой улице и на форуме. Пусть люди знают, как мы здесь стараемся ради их блага.

Юлий замолчал, и лицо его неожиданно потемнело: уйти от проблем никак не удавалось.

— Дело за малым. Осталось всего лишь победить самую многочисленную армию из всех, которые мне доводилось видеть, и вот тогда уже действительно можно будет послать в Рим добрые вести. Позови Брута, Марка Антония, Октавиана, Домиция — всех советников. И Рения тоже, он всегда дает здравые советы.