— Но ты слишком испуган, братишка, чтобы быть царем. — Улыбка Мадока напоминала звериный оскал.

Цингето размахнулся и дал брату такую пощечину, что тот невольно отшатнулся.

— Я не позволю погубить свой народ. Если ты не подчинишься, я силой захвачу корону.

Мадок провел языком по разбитым, окровавленным губам. Глаза стали ледяными.

— Твой выбор, братишка. И огонь, и боги — свидетели. Пусть они и решают…

Братья посмотрели на жреца, и тот кивнул.

— Принесите железо. Огонь разрешит спор.

Старец обратился к богам с молитвой, чтобы они дали мужество тому из братьев, кто действительно сможет повести арвернов через мрак грядущего.

Юлий тяжело дышал. Перевал оказался крут, а потому полководец вел коня в поводу. Высокогорный воздух не давал дышать полной грудью, а ледяной холод обжигал легкие даже самых закаленных и крепких воинов. А ведь внизу, в долинах, вовсю цвела весна… Юлий поискал глазами Брута. Некогда полный сил центурион сейчас отстал; после тяжелых ран он поправлялся настолько медленно, что полководец даже хотел оставить его там, в долине, позволив присоединиться к Десятому легиону позже, когда позволит здоровье. Но упрямец наотрез отказался от поблажек и шел вместе со всеми, садясь верхом на каждом ровном участке пути.

Едва в Аримине показался покрытый дорожной пылью всадник, Цезарь обрадовался, надеясь услышать новости из Рима. Однако холодная формальность доклада Брута смутила и озадачила. Хотелось встряхнуть этого хромающего воина, который так отрешенно и бесстрастно рассказывал о пережитом. Слушая равнодушный голос, Юлий злился, хотя старался не выдавать собственных чувств. Сервилии рядом не было, и предстояло налаживать отношения самому.

Цезарь мог вспомнить тысячи случаев, когда всего лишь нескольких слов, удачного комплимента, взгляда или кивка оказывалось достаточно, чтобы повести за собой людей. Но пользоваться всей этой безобидной ложью в общении с давним другом было досадно и горько. Одно дело хлопнуть воина по плечу и увидеть, как тот сразу горделиво выпрямился. Совсем иное — отбросить честность и искренность детской дружбы. Юлий ни разу еще не опускался до таких дешевых приемов. Так что после первого доклада товарищи долго не общались.

Цезарь подумал о Регуле, который терпеливо месил снег рядом. Именно такие, как он, и становятся ядром легиона. Некоторые в трудных условиях военной службы оказывались немногим лучше животных, однако люди, подобные Регулу, никогда не теряли человечности. Они могли помочь женщине, пожалеть и приласкать ребенка, а после этого броситься в битву и отдать жизнь за общее дело. Кое-кто из сенаторов видел в легионерах лишь орудие убийства, не замечая, что это люди, способные в полной мере понять значение Рима. Когда выпадала возможность, легионеры всегда с готовностью отправлялись на выборы, чтобы отдать голос за собственные убеждения. И в то же время они писали письма домой, ругались, мочились на снег. Юлий понимал, почему Марий так любил этих людей.

Вести их за собой было вовсе не легко. Легионеры ждали от своего полководца сытной пищи, теплого ночлега, порядка в жизни. Уважение среди них доставалось огромным трудом, а потерять его можно было за одну лишь минуту трусости или простой нерешительности. Цезарь понимал цену авторитета.

— Ну что, Регул, может быть, бегом? — с трудом переводя дыхание, обратился полководец к воину. Центурион сдержанно улыбнулся. В Аримине к легионерам вернулась привычка бриться, и Юлий видел, как покраснело и обветрилось лицо товарища.

— Не стоит далеко отрываться от лошадей, командир, — поддержал шутку воин.