Семёну Константиновичу не нужно было подходить ближе, чтобы глянуть, что написано на листе.

Он это и так знал.

Но большего ужаса нагонял его личный нотариус, который с отсутствующим взглядом сидел около беседки, не обращая внимания ни на кого, и меланхолично жевал.

Протянув руку к стоящей перед ним корзине, нотариус бережно вытянул из неё большой душистый цветок, чтобы запихать его себе в рот, тщательно пережевывая при этом.

Барон почувствовал, как у него закололо в груди.

Посыл был более, чем понятен.

И когда нотариус потянулся за следующим цветком, барон Свиблов понял, что не только этот густой запах, но и произношение самого слова «орхидея», отныне будут у него ассоциироваться только с тошнотой.

Глава 11

Алиса с детства была тихим послушным ребёнком.

Своих родителей она не помнила, а всё детство она жила со своей тётей, в Краевске. На вопросы о родителях, тетя (довольно строгая женщина) всегда поджимала губы и отмалчивалась.

Было видно, что ей эта тема не очень приятна. Ситуацию не спасали даже слёзы ребёнка, который в тот момент искренне считал, что тётя намеренно не говорит ей ничего, а её родители самые лучшие на свете.

Только в шесть лет она первый раз увидела своего отца.

В первый и в последний.

Она до сих пор помнит запах его пропахшей потом и пылью куртки, его грубые мозолистые руки и то, как он бережно прижимал её к себе. Будто хрупкий цветок, который боялся помять или, не дай Бог, сломать.

Она не запомнила его сбивчивые объяснения и заверения в том, что всё будет хорошо. В этот момент Алиса находилась будто в тумане, не понимая, как ей реагировать. Мысль, что это её отец, её настоящий живой отец, которого она была лишена, никак не могла уложиться в её детской головке.

Потом были разговоры на повышенных тонах в комнате, в которую Алису не пустили. Она только слышала, как тётя высказывала её отцу, о том, что он безответственный. Что с его образом жизни ему нельзя было заводить семью.

А потом её тётя поругалась с отцом, выгнав его в ночь, несмотря на мольбы девочки.

Алиса не разговаривала с ней несколько недель после этого, полностью закрывшись от внешнего мира. Именно тогда девочка первый раз поняла, что может приказывать другим людям. Не всем, но многим. Но осознать это помог случай.

Первый раз это получилось на рынке, когда они с тётей пошли за продуктами. Девочку никогда не оставляли одну. Всегда рядом находилась тётя.

Её никогда не отпускали играть с другими детьми, отчего она сильно обижалась и подолгу плакала. Ей всегда казалось, что тётя хочет побольнее уколоть её, назло запрещая ей всё, что только можно, и что доступно другим детям.

Девушка помнила этот первый раз, когда держась за тётину руку, она нечаянно наступила кому-то на ногу, засмотревшись на прилавок, на котором были выложены красивые разноцветные платки.

— Мерзавка, — она почувствовала, как её плечо сжала чья-то рука, а потом как следует встряхнула. — Ты совсем не смотришь, куда прёшь? — прошипела полноватая женщина со злыми глазами. — А ты почему не следишь за своей паршивкой⁉ — накинулась незнакомка на тётю, которая растерялась от такого напора, лишь испуганно переводя взгляд то на тётку то на Алису. — Да вы у меня…

— Заткнись, — внезапно вырвалось тихое у девочки. Потом случилось то, что заставило её тётю побледнеть. — Извинись немедленно.

Слушая монотонные извинения, которые начала говорить эта дама, словно одурманенная, тётя почему-то начала мелко дрожать. Алиса почувствовала, как ладони тёти покрылись липким потом.

— Алиса, — прошептала она. — Прекрати это немедленно.

Девочка поняла, что её тётю эта странная чужая тётка пугает, поэтому она снова произнесла:

— Замолчи! Убирайся отсюда, и чтобы больше я тебя никогда не видела, — зачем-то повторила она фразу, которую её тётя тогда в запале выкрикнула её отцу.