Я покачал головой – ничего.

Поскольку я не доверял собственному голосу.

В ту ночь, когда Грейс-Эллен пришла оттуда, куда уходила после того, как заканчивала работу, – я намазал гамбургером и кровью Либби ее шины, я ждал в гостиной. Просто стоял там в темноте.

Вервольфам плевать на проникновение со взломом.

Вервольфам не плевать на своих дядей.

Мы решили в первую очередь зайти к ней, поскольку Рэйфорд держал свое вранье наготове.

Грейс-Эллен может оказаться необходимым сочинять на ходу. Она может оставить дырки, через которые мы могли бы заглянуть. Через которые мы увидели бы Даррена.

Когда на пороге зажегся свет и заставил меня вздрогнуть, она бросила ключи в пустое пространство за своим консольным телевизором.

– Думаю, можно сказать, я все еще ищу своего дядю, – сказал я.

Грэйс-Эллен повернулась было, чтобы бежать, завопить в ночи, но за спиной у нее в дверях стояла гигантская волчья тень.

Или, вероятно, то, что она назвала бы Либби.

И она была достаточно близко.

У Либби глубоко в груди заворочался рык, губы задрались, нить слюны легла полосой на пол. Когда мы хотим, когда мы по-настоящему пытаемся, мы можем быть страшнее смертного греха. Мы можем породить тридцать столетий легенд.

И даже когда не пытаемся, наверное.

Либби перенесла вес со своих передних лап, собираясь встать. Я понимал, что это чтобы напугать Грейс-Эллен, но мне не хотелось обоссаться.

Я обошел ее и закрыл дверь перед Либби.

– Теперь, когда мы знаем, что ждет нас снаружи… – начал я и обернулся, как раз когда Грейс-Эллен набросилась на меня со своими когтями.

Нет, я увидел это как в замедленной съемке: не ее когти, не ее кривые ногти.

Это было – я чуть не рассмеялся.

Это была шпора для петушиных боев. Поскольку это была Флорида. Шпора была всего два-три фута длиной, отличная вещь для сумочки, с маленьким колечком для пальца, куда вставлялась нога петуха.

Моя кровь брызнула веером темно-красного цвета прежде, чем я успел поднять руку против косого удара, который она нанесла мне от плеча до ребер с другой стороны. Рана не ощущалась как порез, она словно нашла отрывное ушко провода в моей груди и вытянула его сразу, слишком быстро, чтобы успело стать больно.

Но больно стало.

Не задумываясь, я понял, что придется накладывать шов. Когда видел много растерзанных тел, начинаешь понимать. Не потому, что шпора Грейс-Эллен резанула глубоко, но потому, что она была с зазубринами. И зарастет она неровно, если будет шанс.

У меня появлялись собственные истории.

Я думаю, что мог бы улыбаться, когда мы оба оказались запертыми в этой вспышке мгновения.

Но затем меня ударило серебро.

Я никогда такого не ощущал. Прежде меня кусал ядовитый паук, и красные ниточки расходились во все стороны от укуса, и это было ближе всего.

За исключением того, что вот этот паук должен был быть размером с мотоцикл и с электрическими жвалами.

Я встретился взглядом с Грейс-Эллен и увидел, что она знала, знала о нас, она знала, что делать, а затем вокруг нас в воздух с грохотом полетели щепки.

Либби услышала, как я втянул воздух, учуяла мою кровь.

Грейс-Эллен обернулась со своей серебряной шпорой, но, как говорит Даррен, здесь нужно нечто большее. Нужно тысячу петухов с тысячью шпор, и даже тогда всем им надо преодолеть зубы Либби.

После смерча, в котором сцепились Либби и Грейс-Эллен, я лежал на полу кухни, Либби нагая и такая человечная, моя мать, держала свое лицо так близко к моему и орала, чтобы я смотрел на нее, чтобы я, твою мать, смотрел прямо на нее, чтобы она не потеряла нас обоих в одну ночь.

В третий раз в жизни я слышал от нее ругань.

Я закрыл глаза.

2

Нам никогда не следовало возвращаться во Флориду.