Он перевернулся на правый бок, его левая нога дергалась.

– По здравом размышлении, – сказал Даррен, становясь на колени, чтобы закончить дело, – передай моему папаше, чтобы он проваливал в ад. – Затем он снова поднял биту, и я отвел взгляд.

Но звук…

Уши не закроешь.

Я лежал, завернутый, как буррито, в простыни, отвернувшись от двери, когда Либби открыла ее и выглянула в мое окно, чтобы удостовериться в том, что увидела снаружи в свете фар.

Сейчас там был картон и клейкая лента. Не стекло.

– Переезжаем? – в своей отрывистой манере сказала она, словно это был очередной факт из тысячи.

Я кивнул в своей простыне.

Я проплакал всю ночь.

В четырнадцать лет.

Я плакал по старику, которого даже не знал.

– Дай мне еще разок поспать под крышей, – сказала она и закрыла мою дверь.

До автобусной остановки в конце нашей дороги я не знал, что Даррен сделал с телом.

Как оказалось, дед Бриттани был слишком стар и хрупок, чтобы хоть немного вернуться в человеческий облик. Это облегчило задачу Даррена. Дед Бриттани умер волком, и таким и остался.

Вместе того чтобы пачкать свою машину кровью – аккумулятор все равно сдох, пришлось бы «прикурить» от «Амбассадора», – Даррен отнес седого волка как можно дальше на руках. Не в деревья Джорджии, где его растащили бы койоты или медведи, но на автостраду.

Похороны, которые он устроил самому старому вервольфу нашего времени, который спас наши жизни раз пятьдесят, который играл в игру с внучкой, чтобы подготовить ее, по крайней мере, к моменту появления настоящего вервольфа, похороны, которые он устроил ему, были на желтых полосах, примерно в двухстах ярдах от почтовых ящиков – с противоположной стороны от той, откуда подъезжала Либби.

Теперь дед Бриттани был месивом на дороге.

Даррен позаботился, чтобы зубы и череп были раздроблены, конечно же, но теперь еще и тело. Раз за разом.

Здесь погибла гигантская белая собака.

Птицы уже слетелись, расклевывая внутренности, растаскивая его по дороге в направлении на юго-восток.

Может, это и было к лучшему.

И все же, когда два футболиста на автобусной остановке начали швырять в труп камнями, чтобы спугнуть птиц, я сцепился с ними, и все получилось как всегда, когда двое против одного, у которого еще и когти не отросли.

Бриттани выгнала всех из женского туалета, чтобы отмыть мое лицо.

Она уже плакала, когда я нашел ее.

Когда она промокала мои ссадины влажной туалетной бумагой и заново перевязывала мою порезанную руку, она рассказывала мне о своем деде. О том, как он жарил яйца с горячим соусом для них с мамой. Как впервые за все время его не оказалось дома сегодня утром. Как это случается со стариками. Они просто уходят, умирают от голода в какой-нибудь канаве или возле дома, который они думают, что знают.

– Может, он был вервольфом, – тихо сказал я.

– Это не смешно, – сказала она. – Он делал серебряные пули. Вот.

Она заставила меня прижать к левому глазу сложенное бумажное полотенце.

Затем:

– Не слушай.

Она вошла в одну из кабинок, закрыла дверь и пописала.

Мое сердце забилось в груди как никогда.

К уроку английского она плакала на задней парте, надвинув капюшон своего черного худи, но стать незаметной, как ей хотелось бы, не получалось.

Вся футбольная команда теперь называла меня Жертвой аварии.

И да, я проглотил это. И да, я защищал мой следующий обед.

Класс все еще читал «Ромео и Джульетту».