Бриттани продолжала поворачиваться, закрыв глаза.

Даррен все никак не мог перестать смеяться над моими новыми бровями, которые соединила Бриттани. Даже Либби с трудом прятала улыбку.

Я стоял над раковиной, пока вода не нагрелась максимально близко до горячей, и изо всех сил стал тереть переносицу.

Жаль, что в старших классах нет уроков по ночам.

Когда я вернулся, Даррен поднял руки, словно чтобы обнять меня за затылок, и сказал:

– Оу. Позволь дать мне тебе волчий поцелуй…

Я отпихнул его руки, готовый к драке.

Он так старался не рассмеяться, что у него слезы из глаз потекли.

Либби посмотрела на него горячими глазами, открыла ладонь рядом со стулом и рубанула – кончай немедленно.

Конечно, все прекратилось.

Я съел мою фасоль с рисом с нарезанным в них хот-догом и зло уставился на игровое шоу. Мне все было интересно, почему вервольфы так любят игровые телешоу. Но затем понял. Мы никогда не учимся в институте, едва заканчиваем школу. А в хорошей телевикторине, если правильно слушать, получаешь образование задаром.

Это как украдкой вернуть то, что ты сам у себя украл.

Не то чтобы я не говорил об этом Даррену и Либби. Еще один повод для них посмеяться.

Читая «Ромео и Джульетту» прошлой ночью, я удостоверился, чтобы моя дверь была закрыта и чтобы я был на сто процентов настроен на половицы в коридоре. Если бы Даррен вдруг открыл дверь и застал меня с загрызенным кроликом на кровати, окровавленными руками и ртом, то он, наверное, удовлетворенно кивнул бы, но книга! Каждый раз, как он заставал меня с книгой, он спрашивал меня, что такого есть в книгах, чего он еще не знает?

Прежде чем оба они успели, я ответил на последний вопрос викторины – «Эли Уитни», хлопок много значит в истории штата Джорджия – и ушел прежде, чем ведущий успел вернуться с перерыва, подтвердив мою победу.

В комнате я снова перечитал «Ромео и Джульетту». Я должен был чувствовать месть, но я забыл пару сцен.

Это было о любви.

Это было обо мне.

Я не хотел, чтобы Даррен открыл дверь и увидел мои глаза.

Волчий поцелуй был три дня назад. В пятницу, чтобы Бриттани могла спрятаться на выходные, если ее накроет преображение.

Я провел языком по зубам. По моим плоским, плоским зубам.

Я уже считал дни до того момента, когда она возненавидит меня навеки.

Все равно. Оно того стоило.

И я никогда не возненавижу ее, что бы она ни сказала, даже если она всей школе расскажет, что думала, будто я вервольф.

Я коснулся болезненного участка между моими глазами.

Я открыл их из-за окна.

Кто-то скреб пальцами по мокрому стеклу.

У меня в голове возникла сцена у балкона, сердце заколотилось, но затем стекло треснуло посередине, рассыпалось, ночной влажный воздух хлынул внутрь.

Я упал с другой стороны кровати, запутался в простыне, и дед Бриттани Эндрюс влез в окно.

Даррен был прав. Дед и правда знал древнего вервольфа, который изготавливал серебряные пули.

Я должен был понять это по мусорному ведру на кухне. Оно было пустым в четыре часа дня – после завтрака, после ланча, в то время как в доме весь день было два человека. А утром было три едока.

Когда у тебя еще нет настоящего нюха, приходится вынюхивать по другим подсказкам.

Если бы я не стоял рядом с Бриттани, я бы понял.

Если бы я не был настолько слеп, то, что происходило со мной сейчас, не случилось бы никогда. Но оно случилось.

Грязный седой вервольф стоял наполовину в моей комнате, наполовину снаружи, его рука дрожала на подоконнике, глаза его слезились, но нос его наверняка прекрасно ощущал запах, который был на мне, когда я вошел на его кухню. Волосы его по-прежнему были стянуты в останки хвостика.

Он пришел сюда спасти свою правнучку.