– Не хочу этого видеть, – сказал Даррен, когда я закончил, выложив нарезанное сверкающее мясо на стойке как созвездие. Он прикрыл лицо с одной стороны, чтобы ничего не блестело в его сторону.

Я видел, как он откусывал головы визжащим сусликам, я видел, как он на спор погружал морду в брюхо сбитых животных, провалявшихся сутки на дороге, но от мысли о глиттере он начинал кашлять и задыхаться.

По крайней мере, пока стоял на двух ногах.

Я вынес стейки и говяжий фарш наружу и положил на решетку для барбекю, вмурованную в старую шину. Решетка была слишком ржавой, чтобы на ней готовить, но большая дуга наверху как раз была той высоты, чтобы Даррен мог его достать – где-то через час.

– Ты будешь хорошим мальчиком? – спросил он после «Своей игры», выпуская сверкающую дугу мочи из задней двери. – Сделаешь уроки и все такое?

– Уже сделал, – сказал я.

– Не будешь выходить на трассу, не поедешь стопом в город?

Я, конечно, покачал головой.

Это была наша с ним игра. Он был ответственным взрослым, я был прилежным учеником. От этого мы чувствовали себя не такими врунами перед Либби, когда она потом нас спросит.

– Ну ладно, – сказал Даррен, стягивая рубашку через голову, лохматя волосы. – Пора, думаю, оставить милый подарочек для моей прекрасной дамы. – Он выкатил глаза, и это было бы классическим моментом, если бы его нос не стал кровоточить. Это случается иногда, когда во время преображения ты растягиваешься, как мускул, так что следует об этом помнить. Это как будто что-то в носовой полости не выдерживает, выходит из строя. Когда ты преображаешься инстинктивно, кровь из носа никогда не течет. Волк появляется как по часам.

Я отслеживал каждое мгновение.

– Обязательно какая-то хрень, – сказал Даррен, глядя на кровь из носа, которую только что вытер рукой. И, чтобы внушить мне отвращение, слизал ее языком, все время не сводя с меня вызывающего взгляда, пытаясь заставить меня отвернуться. А затем он шагнул в ночь из трейлера, в другое тело.

Когда я выглянул из окна, от чего все еще не мог удержаться, он уже схватил блестящее мясо с решетки и убежал, а оно хлопало с обеих сторон его пасти.

В начале другой недели наша учительница биологии, которая велела называть ее Дейзи вместо мисс или миссис, привела очередного особенного гостя.

До того у нас побывали в гостях директор приюта для диких птиц, патологоанатом, поскольку брат Дейзи был полицейским штата, – он рассказывал о разложении и насекомых, – и химичка из местной компании по производству семян, которая ни разу не оторвала взгляда от бумажки с подготовленной речью.

На сей раз это была сборщица помета. Тайная обожательница.

Как оказалось, она была билогом, изучающим жизнь диких животных.

Я оглянулся на дверь, ожидая, когда она появится в проеме. Одно время я, когда думал, кем бы мне стать, решил, что стану биологом. Это было бы замечательное оправдание для беготни по лесам. Типа, так можно получить более близкую и верную картину, чем другие, изучающие дикую жизнь. Так я мог бы втайне использовать свой нос для поиска зверей.

Я бы стал звездой.

Но это не включало отбора проб для исследования глиттерного помета моего дяди.

Тайная обожательница моего дяди заставила нас всех сделать разворот.

– Этот глиттер, он… для обучающих целей? – спросила Дейзи, держа руки наверху как самый вежливый перископ.

Если бы она не носила всегда лабораторный халат, я бы подумал, что она просто старшеклассница.

Я не поднимал взгляда, но слушал всем своим телом. Это особая способность, известная только вервольфам и только четырнадцатилеткам.

– Полагаю, оставивший этот образец научился рыться в мусоре, оставляемом людьми, – сказала тайная обожательница.