Это была кухня и спальня, и лаборатория, и святилище, и салон, и жилая комната одновременно.

Сначала я изучил лабораторию.

Один шкаф был полностью забит стеклянными банками с завинчивающимися крышками, привязанными амортизирующими тросами к задней стенке шкафчика, представляющей собой панель с отверстиями.

Один ряд банок представлял собой любовные послания от Даррена. Их было штук шесть. Это было святилище.

Жесткие листовые рессоры трейлера стряхнули глиттер с самых засохших, и он теперь лежал на дне банок как фейская пыльца.

Даррен считал, что она сочтет это дерьмом единорога.

Я видел, как она два раза нашла такое. Свет фонаря отразился от глиттера и привлек ее.

Пока я не знал, забавно это или грустно.

Я знал, что я должен был сделать, Либби всегда мне это говорила – уничтожить все свидетельства. Разбить банки или вынести их охапками и выбросить в канаву.

Но у меня самого была обувная коробка, набитая важными штуками. Секретами и мечтами. Единорожьим дерьмом.

Я знал, что сама Либби бы сожгла трейлер или Даррен сделал бы это – только мы думали, что тайная обожательница закапывала все, что находила, что прячет эти свидетельства ради нас.

Это делало ее ненормальной, это делало ее такой забавной.

В Техасе мы однажды следовали за ней на машине ночью. Ее трейлер просто сверкал огнями.

Она ехала на кладбище. Она вышла с банкой и лопаткой, а вернулась только с лопаткой.

– Я и не знал, что я такой особенный, – сказал Даррен.

Тогда он и начал жрать дождик, глиттер и конфетти. Ты понимаешь, что ты на сцене, ты начинаешь принаряжаться.

Но теперь я знал, что она делает. Что она думала, что делает.

Она хоронила мертвого.

Она знала, как выглядит волчий помет, и знала, как вызнавать «человека» по лабораторным результатам. Она знала, что было съедено. Что могло быть съедено.

Пару раз она даже бывала права.

Я потянулся за банкой, чтобы сделать то, что предполагалось, но остановился, принюхавшись, что теперь стало для меня естественным. Не то чтобы я теперь нюхал лучше. Но… спальня.

Это было неправильно, как нарушение, как настоящее умышленное вторжение, но я все равно вошел.

Она пахла как глазная смолка, как тысячи ночей сна.

Как только я вошел в низкую дверь, я оглянулся назад, на стену. На то, что она видела на стене перед тем, как заснуть.

Это были газетные вырезки.

Там было про Ангела с пересечения федеральных трасс на юге. Кто-то, вероятно, водитель грузовика, втайне заботился о мертвых животных на дороге. Не об оленях, аллигаторах, медведях, броненосцах и кроликах, но о собаках и койотах.

Настоящий Оборотень в Небесах.

Это вернуло меня на четыре года назад, к воспоминанию о Даррене, который однажды вечером разыгрывал в гостиной тореадора. В его рассказе грузовики играли роль быков. И его работой было выступать со сбитыми животными, балансировать на белых полосах, чтобы большие фургоны могли проехать мимо, в дюймах от его носа.

Ныряя между фарами, он стаскивал мертвых в канаву.

Привык к той работе, что, вероятно, была работой местных полицейских – сваливать собак и койотов в кювет.

Теперь Ангел на I‑20 делал для них то же самое.

Я хотел, чтобы этот Ангел был тайной обожательницей, которая собирала образцы, делая с ними эти свои «карточки поведения», собирая, как мозаику, их скелеты, делая то, что считала наукой, но затем я увидел это так, как должна была видеть это она – с чем она ассоциировала это.

Не возле ли сбитой мелочи на дороге на перекрестке трасс она снова нашла дерьмо единорога?

Вот как она находила нас, штат за штатом. Потому что Даррен всегда вылезал из кабины, чтобы посмотреть, не знакомый ли кто это размазан по дороге.