Дерьмо.

Я повернул от стены к кровати. К ее ночной тумбочке.

Под лампой был привинчен старый снимок в металлической рамке, в слабом отблеске верхних фар жилого фургона фотография превращалась в собственный негатив: кто-то на дороге, как на тысячах семейных снимков, которые я видел в жилых фургонах по всему юго-востоку. Поскольку это не был настоящий снимок из универмага, понять, кто там, было невозможно. Ты просто ловишь чью-то улыбку над оградой. Замечательный срез полудня, в котором вся жизнь.

Это означало, что кто бы ни был на снимке, который таинственная обожательница провезла через столько штатов, он был мертв.

Я присмотрелся поближе, мне пришлось чуть подтащить к себе рамку, но она не подалась – она была привинчена из-за всех ухабов и выбоин, в которые может въехать фургон, так что мне пришлось подойти с другого угла.

Поначалу я подумал, что это брат Дейзи, тот, который приходил говорить с нами, который никогда не снимал свои тонированные очки, словно было важно, чтобы мы считали его роботом и у него нет чувств.

Этот фотограф, стало быть, был начинающим. Иначе никак. Смотри, мам, я это сделал. Блестящие ботинки и короткая стрижка, слишком крутой рот, чтобы улыбаться в любом случае. Глаза как зеркала.

Мне пришлось потянуться к кровати, чтобы опереться, когда меня осенило, что я его знаю, знаю этого молодчика, всегда его знал.

Не по очкам, не по сложению, не по этому «матадору».

По широкому черному поясу. Из-за него торчал пистолет с инкрустированной перламутром рукоятью. На ней была серебряная звезда. Техасская звезда.

Именно из-за него мы проехали половину страны в один присест, пока не уперлись в океан, и дальше уже пути не было.

Я попытался сглотнуть, но у меня не получилось.

Через неделю Даррен снова был дома, поддавая ботинком настоящий кофейный столик.

Мы смотрели черно-белое кино про вервольфов так громко, что от него тряслись стенки трейлера.

Это был чрезвычайно забавный фильм, как и все они, но мы совершенно замолкали, когда камера выхватывала кого-то в деревьях. Когда мы смотрели волчьими глазами.

Даррен был уверен, что режиссер наверняка был вервольфом, раз снял так достоверно. Что он огибал дерево вот так, а не вот эдак.

К концу фильма он нарисовал жирную синюю пентаграмму на ладони.

Поскольку я знал, как это происходит, я упал с моего края кушетки, как только он зыркнул в мою сторону. Я уже отползал на кухню, но он поймал меня как всегда, длинно и смачно облизал ладонь и крепко прижал ее к моему лбу, отмечая меня.

– Теперь ты как я, – сказал он голосом из вервольфовского фильма.

– Это не так работает, – сказал я ему, пытаясь стереть звезду. – Меня в школу не пустят с этой татухой…

Это было вранье, я был совершенно уверен, но он поверил, помог мне ее смыть, оглядываясь через плечо, поскольку в любой момент могла появиться Либби, хотя она никогда не возвращалась домой всего через час после ухода.

– Ты такой храбрый, – сказал я ему.

– Ну ты и жополиз, – сказал он и начал тереть сильнее.

Через час, поскольку фургон все еще стоял на парковке у школы, мы снова были в фикс-прайсе, бродя в поисках забавной фигни, которую он мог бы проглотить.

Меня от этого тошнило.

– Мне в туалет, – сказал я и отстал от него.

Даррен едва ли заметил, он уже набрал гирлянд для Марди Гра , которые собирался разобрать и глотать одну бусину за другой как смертельную дозу.

Поскольку в туалет мне на самом деле было не нужно, я просто скользнул к полкам с игрушками в другом конце магазина и стал смотреть на Даррена в кривое зеркало.