А я только сейчас сообразил, что до сих пор здесь был лишь я и реолец.

А кто тогда предупредил меня об ударе? Хриплый, каркающий и незнакомый мне голос.

Стоило мне об этом подумать, как взгляд зацепился за клубящуюся тень, стоящую между мной и схваткой. Как это незнакомый?

Будто услышав мои мысли, тень развернулась, скользнула над травой ближе и протянула ко мне бесформенную дымную руку, хрипло прокаркав:

— Господин, рана.

Сглотнув, я попятился. Голова закружилась и если бы не дерево, в чей ствол я упёрся спиной, то я бы, наверное, упал.

— Господин! — прямо сквозь тень пробежал Креод, ухватил меня за рукав и рванул его, с треском раздирая ткань. — Рана!

Через миг скрученный рукав уже лёг мне снова на плечо, охватывая его кольцом. А Креод принялся закручивать его палкой, вставленной в петлю.

Я понимал, что он делает, останавливает кровь. Не понимал зачем, ведь рана не настолько глубокая, чтобы задеть кровеносную жилу.

Удивительно уже то, как глубоко реолец сумел рассечь меня. Спросил:

— Что ты...

И не узнал своего голоса. Непослушные губы были словно онемевшие.

Но Креод понял даже не оконченный вопрос:

— Яд, господин!

Удерживая одной рукой шёлковый жгут из моего халата, Креод приник к ране губами. Через миг отпрянул, сплюнул на траву мою кровь и тут же повторил всё это.

Я бы посмеялся над этим, если бы онемение не пошло и дальше по руке.

Креод на миг оторвался от раны, встревожено вгляделся в моё лицо:

— Господин, держитесь.

— Что значит, дер...

Я замолчал на полуслове, меня шатнуло, в глазах на миг потемнело.

— Господин!

Я проморгался, тьма перед глазами ушла, открыв мне всех моих солдат, Наглого, Тощего и прочих. Кодика с окровавленным мечом. А сквозь них то и дело пролетали тени. И каждая из них, подлетая ко мне, хрипло шептала:

— Господин. Господин. Господин. Господин...

Хотел бы я, чтобы это было бредом от яда. Но надежды на это не было.

Креод снова потянулся губами к ране, но я рванул руку и потребовал:

— Объяснись! Что со мной происходит?

— Господин, нужно удалить яд. Он убивает слабых идаров.

— Слабых? — я на миг стиснул зубы, повторил, то ли для себя, то ли для него. — Слабых? — а затем оттолкнул Креода. — Где ты нашёл здесь слабого идара?

— Господин! Это риск, господин! Простите мой язык, господин, накажите, но потом, а сейчас...

Я зыркнул на него так, что он наконец заткнулся и отпустил палку жгута, сделав шаг назад. Через мгновения я и вовсе крутнул её обратно, ослабляя скрутку из рукава и позволяя крови бежать по жилам.

Вывернув руку, ещё раз оглядел рану. Как и думал, совсем неглубокая, на палец, не глубже.

Онемение стремительно рвануло по руке дальше. Но на этот раз не только к пальцам, но и к плечу, шее, стиснуло мышцы, не давая нормально повернуть голову, потекло по жилам дальше.

В глазах снова потемнело, превращая людей в безликие неразличимые фигуры, меня шатнуло, через миг стиснуло сердце, заставив схватиться за грудь рукой.

— Держите его, я...

Креод подавился своим воплем, а воины отшатнулись назад, когда я вскинул меч, что до сих пор сжимал в правой руке. Мне не нужны ни глаза, ни сердце, чтобы ударить.

Втянул в себя воздух раз, другой, третий. Через боль, через онемение. Вдруг перед глазами прояснилось, а расплывчатые фигуры проявились, позволив увидеть бледные лица воинов. Следом отпустила боль в сердце. Я выпрямился, осторожно отнял руку, которой сжимал грудь, прислушался к себе. Даже онемение в левой, раненой руке становилось всё меньше с каждым ударом сердца.

Подняв взгляд, потребовал у Креода ответа:

— И кто тут слабый идар?

Креод бухнулся на колени, распластался передо мной, упираясь лбом в землю:

— Простите, господин, я виноват, я посмел усомниться в вашей силе, хотя только сегодня видел, насколько вы сильны.